• Главная
• Журнал «Лампада»
• 2010 год
• Номер 74
• В дороге

В дороге

Отрывок из рассказа «Когда-нибудь»

Тогда ехал я с юга, с дремного кавказского побережья. Джанхот был прекрасен, но весь месяц я что-то томился, мечтал уехать куда-то. Я устал от жары, от неожиданно свежих вечеров, когда по-над морем или в кустах белеют мужские рубашки, из дома отдыха слышна музыка, берег тенист и звучен от волн, а море плоско поблескивает, заполняет собой все пространство, звезды колются над горизонтом, и ты смотришь, думаешь, и кого-то тебе надо бы рядом... После моря и заслоняющих гор хотелось прохлады, темноватой дневной зелени, речек, широты и далекости ровных русских полей. Изредка, просыпаясь в поезде, покуривая и выглядывая с полки в узкую створку окна, я мимолетно вспоминал Джанхот и видел дачу Короленко, узкий тальковый берег, высокую дорожку наверх и прозрачное марево в турецкой стороне. И еще Люсю, робкую девушку, очень миловидную и нежную, всю точно ленивую в своей нежности, в свободно опущенных, тонких и гибких, как прутья, руках, во взгляде, в том, как она шла по жаре с купанья и словно чувствовала мой взгляд на себе и знала, что я завтра уеду и, может, больше не встретимся.
− Уезжаешь? − сказала она, когда я попался ей у ворот.
− Куда?
− Далеко, − ответил я.
− Ну что ж... − взглянула она обидчиво. − Счастливо.
«Не обижайся», − хотел сказать я. Вечером за Россошью нас долго не отправляли с какой-то маленькойстанции. Я ехал в последнем вагоне. Весь я был настроен на одно, и то,что жило и шумело под боком, не задевало меня, не занимало, как прежде, а всякие глухие полустанки, вид оставшихся за вагоном окрестностей, темное поле под откосом, его запах, чувство необозримого в  засыпающей густоте ночи простора и песни из репродуктора в палисаднике близко и тонко отзывались во мне. Откуда вдруг приходит такое? Откуда приходит стеснительное чувство любви к жизни, к ожиданию редких мгновений и проезжим тихим местам? Пели на русский манер − протяжно, с тоской, и что-то народное, местное, и пели так, что поневоле увидишь перед собой речку, вечер, копны и все полевое, деревенское, зовущее... В конце ночи я застал прохладный рассвет. Туман белыми клочьями вспухал над водой, и было похоже, что речка дышит со дна паром. Стукнулся и пролетел мосток.
− Подъезжаем, − сказал кто-то спросонок.
Когда же я снова проснусь в вагоне?! Когда же я сойду на рязанской станции и, уже что-то переживший, в чем-то переменившийся, вспомню и тот август и себя? Когда? Снится мне этот простой двухэтажный вокзал и древний пыльный город, где я в босоножках, в пиджачке и с саквояжем бродил до обеда по улицам, смотрел, спрашивал и по-детски удивлялся, как все привыкли и не замечают, не волнуются вместе со мной. Вот над рекой, над пристанью, легкие главы собора, спуск, женщины после базара,их разговоры и мой восторг, мое нетерпение услышать почему-то старую рязанскую речь, увидеть такое, чего нет и не может быть где-то. Каким я тогда был! Таким больше не быть, и, верно, не то переживу я теперь, не так буду оглядываться, не постараюсь вызвать в себе каких-то совершенно особых, непритворных, но обожаемых чувств! И что же будет, чему поклонюсь, чем удивит меня жизнь уже в мои скорые тридцать лет? Я сразу притих, сосредоточился и ждал, ждал чего-то. На пристани я читал расписание, и старорусские названия остановок тоже бередили мое сердце. Неповторимо было все, и долго потом вспоминал я день на пристани и всякий раз затихал душой. Я тогда ни на минуту не забывал, куда еду, и все, как нарочно, совпадало с моим настроением. И вот уже опять август, пестро выстилаются полевые дороги, а я все еще не могу собраться в луга, через столько лет, хотя и не века же прошли с тех пор, но все равно кажется, что и не со мной это было. Тот день выдался хмарным. После обеда припустил дождь, заволакивая берега, собор и повороты Оки, откуда поджидали катер. Женщины сначала галдели, закусывали, а к приходу катера скучно томились под крышей в проходе и накликали погоду. Куда-то им надо было, где-то ютились их деревни, и дома их ждали, и все им было привычно. А мне было все ново, никто меня не встречал, не к кому идти ночевать, и я этому радовался,гадая о деревне, о себе в ней. Почему-то виделась она мне без огней, с густыми деревьями и старинным укладом, чудились опять песни, такие, как вчера на станции. Уж не подумаю я об этом теперь, и только чувства, наверное, вернутся, напомнятся, нежданно найдет настроение.  От пристани катер отошел после дождя. Небо не успело проясниться. Ока кружила на виду куполов, и вскоре купола отдалились, присели к земле. Я сидел на палубе, раскинув руки по спинке скамейки, оглядывался на повороты, на лодки, на копны по самому берегу. Я глядел на незнакомые окрестности, о которых до сего времени только слышал, и думал о прошлом. Ока все кружила и кружила, потом вдруг всплеснула радуга, и я наперед уже знал: не забыть мне по молодости ни лугов, ни пристаней, ни копен, ни себя, ни редких ночных огней и домишек на косогоре, где мы сворачивали перед тем, как пристать на место. Как хочется вернуться той же дорогой!..
1965 г.

Виктор Лихоносов

«Хочется вам сказать что-то такое ласковое, хорошее…»
Из выступления Виктора Лихоносова в школе города Щёкино (Тульская область), сентябрь 2008 года

− Все говорят, что дети сейчас не читают, дети такие-сякие, но на вас посмотришь − да вы такие же, какими и мы были когда-то. Это вас телевидение извратило совершенно. Вы чудные дети, и это мы, взрослые, виноваты, что не даем вам хорошие книги. Хочется вам сказать что-то такое ласковое, хорошее… …Мне вот видите как много лет, а без матери я чувствую себя сиротой. У меня семья, внуки, а мне все время не хватает матери. Так меня воспитала жизнь и литература. Так воспитал Толстой, так меня воспитал Бунин. Это мой любимый писатель, может, я  потому-то и стал писателем, что когда-то прочитал его. Бунин вошел в меня как музыка, как песнопение. Я так люблю его музыкальную прозу. «Жизнь Арсеньева». И вот там в двух местах есть о матери, а в конце – об отце. Без слез я не могу это читать. Его вдова Вера Николаевна когда-то прислала мне свою книгу «Жизнь Бунина» и надписала «…с пожеланием навестить наши места». А я, грешник, долго не мог выбраться и только недавно побывал в Ельце и в Озерках. Я все это веду к тому, что я живу виной перед матерью, что я уехал так далеко учиться и оставил ее одну, что и потом мы жили поближе, но она в Пересыпи, а я в городе. И столько лет я ехал в родную деревню! Писал роман о казаках, изучал их родословие, я все узнал про Кубань, а в деревню матери не мог собраться! И мать не свозил туда. Это Бутурлиновский район Воронежской области, село Елизаветино. Бутурлиновка – маленький городишко, поставлявший сапоги в царскую армию, – здесь мог бы родиться я. Когда-то маму из этой деревни сорвал голод и коллективизация. Я чувствую себя почти преступником. Только в 2005 году я посетил эту деревню и стал искать дом, где она жила, и я ничего не нашел, никто мне не подсказал, потому что никого уже из древних ее современников на свете там не осталось. У меня такое ощущение, будто я долгие годы жил за границей и вот напоследок вернулся поискать деревню, которую запомнил по рассказам матери и бабушки. Неужели по этой улице и мать, и отец прыгали маленькими, потом гуляли молодыми, ходили в церковь, на вечерки?.. Я все это вам, милые, говорю для того, что вам предстоит долгая долгая жизнь и все будет в вашей жизни, кто-то из вас и Щёкино покинет. Некоторые молодые сейчас почему-то уезжают жить за границу, покидают родину − она кажется им немилой, небогатой. Некоторые никогда не вернутся. И поэтому я вас предостерегаю: берегите себя, берегите своих родителей, берегите бабушек и дедушек, сестер и братьев. А то потом всю жизнь будете каяться в тех ошибках, которые совершите в молодости. Я желаю вам читать книжки. Не подумайте, что мы такие зануды, но запомните слова: любите русскую литературу. Вас совесть должна грызть, если вы не читаете Толстого, Чехова, Бунина, Шолохова и других замечательных русских писателей.
Будьте счастливы, будьте здоровы!