- Главная
- Журнал «Лампада»
- 2010 год
- Номер 74
- Так нужны щемящие строки, абзацы, страницы…
Так нужны щемящие строки, абзацы, страницы…
Да лучше мы век будем сдавать бутылки из-под кефира, но зато в редкие свидания мы потянемся пешком в Верею, в Боровск, вдоль Протвы-реки, любуясь старой русской окраиной и чистыми детскими лицами, опять жалея об одном: о том, что мало отпустил Бог таланта, чтобы с древней широтой и удалостью воспеть то, чему мы молились…
В. Лихоносов. «Люблю тебя светло». 1968 г.
Проза Виктора Лихоносова, его рассказы и небольшие повести – одно из тихих чудес русской литературы ХХ века. Редкий, быть может, единственный мелодист из живущих ныне писателей. Это будто о его рассказах говорил Афанасий Фет: «Звук – крылья слова». Виктор Иванович Лихоносов родился 30 апреля 1936 года на станции Топки. Его отец, железнодорожный рабочий, погиб на фронте. Мальчика воспитывала одна мама. Жили они на окраине Новосибирска. Там Виктор окончил школу и вместе с одноклассником Юрием Назаровым поехал поступать во ВГИК на актерский факультет. Назаров впоследствии стал народным артистом. Лихоносов уехал в Краснодар, где в 1961 году окончил историко-филологический факультет. Учительствовал в кубанских станицах. Первый его рассказ – «Брянские» – был опубликован в 1963 году в журнале «Новый мир». «Проза у него светится…», − говорил о Лихоносове тогдашний редактор журнала Александр Твардовский. В 1967 году вышел сборник рассказов Лихоносова с предисловием Юрия Казакова. Казаков заочно познакомил молодого провинциального учителя и начинающего писателя с великими стариками эмиграции – Георгием Адамовичем и Борисом Зайцевым. Адамович писал Лихоносову в Краснодар: «Мне не только понравилась Ваша книга, нет: я очарован ею… И вообще в Вашей книге – жизнь со всей загадочностью, прелестью, грустью… У Вас редкостное чувство русского прошлого, природы, людей…» В 1969 году Г. Адамович напечатал повесть Лихоносова «На долгую память» в газете «Новое русское слово». С тех пор и до начала перестройки Лихоносов стал невыездным. Он много ездит по России, как в молодости, жадно, доверчиво слушает и старых друзей, и случайных попутчиков. Эти поездки, давая силы, в то же время наполняют грустью – слишком быстро рушится тот тихоходный и основательный уклад, что столетиями позволял и при всех социальных бурях сохранять сердцевину русской жизни. «Я везде езжу и прощаюсь с русской землей…»
Что же остается? Пожалуй, лишь книги и дети. Куда бы ни приезжал Лихоносов, он везде старается навестить местную школу. Никогда не уклоняется от встреч со школьниками. Сказывается тоска по учительской молодости? С этого вопроса и началась наша беседа с Виктором Ивановичем.
− Нет, какая тоска! У меня же с детства, с войны, – плохо со слухом, и мне было трудно работать в школе. К тому же я не знал и не любил методик. Я заставлял ребят учить наизусть строчки из летописей «Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля…». И за то, что прочитали, ставил пятерку. Вообще, быть учителем − страшно тяжелая штука. Потому что ты должен иногда шесть часов подряд рассказывать. И так всю жизнь! И можно быстро потерять чувство свежести. Я вообще не люблю повторяться. Когда встречаюсь с ребятами, каждый раз стараюсь искать другой ход, другой ключик.
− А где же учителю каждый раз находить ключик?
− Это неимоверно трудно. Вот вспоминаю нашу учительницу литературы Антонину Ивановну Гитченко. Она вдобавок к программе читала нам «Флаги на башнях» Макаренко. То читала, то пересказывала. И нам почему-то было так интересно...
− Хотя это не очень большая литература…
− Зато живая. Извините, это в некотором роде неумирающая книга, вечная. Там нет намеренного сочинительства. Художественно… сочиняла сама жизнь. В наше время много талдычили про социальный протест. А это детям неинтересно совершенно – кто чье зеркало, кто что отражал, кто кого притеснял, типические черты… Идти надо от родного. Прочитайте на уроке отрывок о матери из «Жизни Арсеньева», а потом об отце, это уже в конце романа Бунина. Но перед этим поговорить надо с ребятишками: ну как у вас, бабушки у всех есть, мамы?.. А вот Иван Алексеевич уехал, родину потерял, тосковал. Думал: где там могила матери, ее и не найдешь теперь. Вот посмотрите, как он писал, и сколько в этом музыки, грусти, нежности, поздних слез. Важно не просто спомнить биографию Бунина, а душой приклониться к тому, о чем пишет Бунин. Учитель на уроках русской литературы должен стать родителем. Поменьше долдонить, а побольше вслух детишкам читать, просто представлять эту красоту художественной литературы, этого мира русского. Если сам учитель не обладает таким талантом, то можно использовать технические средства – теперь и диски есть замечательные. А таких строк чудных, как у Бунина, очень много в русской литературе. Они и у Толстого, конечно, есть. И если говорить о любви, то, может, из «Двух гусар» взять, страницу-полторы прочитать. Сейчас, как это ни парадоксально, православной литературы стало меньше.
− А как можно определить – что это за православная литература?
− Это определяется сердцем. Ты читаешь и чувствуешь что-то затаенно чистое, тихое, крепкое духом. И это вовсе может быть не о Церкви и не о священниках. Ну, вот, повторюсь, прочитайте два абзаца о матери в «Жизни Арсеньева» − это же чисто православное русское чувство. Столько души… Я думаю, в западной литературе нет такой музыкальной нежности. Вот с этого все и начинается – с музыки.
− С колыбельного звука…
− Да, есть что-то, чего не объяснишь.
− Чувство тайны – оно очень творческое. Может, и не надо все объяснять, все раскладывать, все анализировать...
− Вот почему по радио не читают рассказ «Косцы» Бунина? Два-три абзаца хотя бы. Там как раз об этом – о том, что когда есть чувство тайны – то ничего и не надо объяснять словами. Самое заветное у нас в школе пропускают. Иногда думается, что литература сопереживания закончилась.
− И все-таки: литература в России больше чем литература?
− Увы, нет. Мир книги не спас ничего. Ну, как, казалось бы, любили литературу еще лет двадцать назад, как собирались на вечера, на дни поэзии – и все рухнуло в один миг! Ведь не строй только рухнул, а жизнь, ее ценность рухнула.
− Но люди, наполнившие храмы, – они же не с Луны свалились…
− Я думаю, это как раз те люди, которые наших книг не читали. Они просыпались и засыпали с Евангелием, со старцами Оптиной пустыни, их сильнее всего тянуло не в литературный Коктебель, а на Соловки, в Саров, на Афон. Эти читатели выше тех, которые, помните, собирались в телестудии Останкино на вечера «острых писателей»…
− И все-таки я убежден, что зерна в душах людей были посеяны еще в 1960-1970-е годы и, прежде всего, деревенской литературой.
− Люди от несчастий, от горя стали в церковь ходить. А литература просто провалилась. Не провалилась лишь та, которая учила отрицанию, будоражила, она победила, хотя такого уж прямого воздействия не имела. Она просто потихоньку разлагала. А я был воспитан на другом. Меня Паустовский, Пришвин, Сергей Никитин, Юрий Казаков приучили со студенчества, что искусство это красота.
− А круг своего детского чтения Вы помните?
− Какой круг? Я в футбол играл, книг не читал. Правда, театром интересовался, дневник пытался вести. Сейчас на встречах в школах всегда прошу ребят: ведите дневники хоть пустячковые. Мамы, бабушки – они же стареют. Пишите-пишите, пока они живы! Что бабушка рассказывала, что она попросила, как она ругала вас. Вот ты набегался, вернулся домой, бабушка тебя чаем напоила, так ты так и запиши просто: «пили чай с бабушкой». Пройдет время, и любой пустяк трогателен и дорог будет.
− Про свою жизнь Вы можете сказать, что это путь к вере?
− Не знаю, громко это так о себе говорить… Трудный это путь. Я никогда не был отрицателем, был советским человеком. Меня вела бабушка, но не буквально за руку, а просто я видел, что она молилась. С мамой сложнее. Когда убили отца, она как-то обиделась на Бога. А потом путь этот шел через литературу. Летописи, святоотеческие тексты – они очень сильно питали меня… Я погружался туда, а там все было родным и близким. Я полюбил старину, а старина − это православный мир. Будучи молодым и легкомысленным, я редко посещал церковь, молился, лишь когда роман писал, и то не всегда, на исповедь не ходил… Сложно все…
− Когда бываете в школах, что читаете в глазах молодых людей?
− Да что читаю – милые, хорошие ребята, особенно девочки. Мне даже не надо, чтобы они откликались как-то словами, говорили что-то, – я все по глазам вижу. Как они слушают! Эти дети гораздо чище, чем те, которых показывают по телевидению или чем то, что пишут о них в газетах.
− А чего-то от русской литературы они еще ждут?
− Не знаю, чего они ждут. Я только что ездил на родину Константина Леонтьева, в Калужскую область, где он родился. Выступал в Калуге в институте, рассказывал, как ездил к Бунину в прошлом году. Про Бунина они слыхали, по крайней мере. А о Леонтьеве, который родился с ними на одной земле − великий человек! − не слышали. Я считаю, что в школе надо больше говорить не об отрицателях русской жизни, а о людях, которые хотели Россию сберечь, – к примеру, о славянофилах. Это же родные, поистине родные люди. Они даже в критике страны, общества, императора оставались глубоко родными этой тысячелетней русской жизни.
− А будь Вы сейчас учителем, что давали бы детям в первую очередь?
− Я читал бы детям «Поучения Владимира Мономаха». Я бы ввел в их душу этот напев родной. Не стало напевной музыки, той, что я слышал в детстве. Про уральскую рябинушку и всякие нежности. «Услышь меня хорошая, услышь меня красивая…» Во дворе у нас всегда крутили пластинки: Лемешев, Русланова… Вот надо вернуть этот родной напев с помощью строк, разговоров, с помощью музыки и видеоряда. Сейчас так нужны щемящие строки, абзацы, страницы и, может, целые произведения. Пронзительности – вот чего не хватает сегодня русской литературе. Борис Константинович Зайцев, бежавший из России от большевиков и живший в Париже, один из самых светлых русских писателей, все время повторял: «Грешны, грешны перед Россией...» А мы считаем: грешен кто-то, но не мы. У нас во все эти последние годы нет покаянного чувства перед своей родиной.
Дмитрий Шеваров