• Главная
• Журнал «Лампада»
• 2010 год
• Номер 73
• Бесстрастие не есть бесчувствие. Это – духовная чистота

Бесстрастие не есть бесчувствие. Это – духовная чистота

Настоятель храма Живоначальной Троицы в Хохлах и духовник Свято-Владимирской Православной гимназии протоиерей Алексий Уминский вновь в гостях у «Лампады». С ним беседует главный редактор журнала Павел Демидов. Предмет беседы – тема номера: как научиться жить в Боге? И одна из основополагающих проблем – как научиться бороться со своими страстями? Не поддаваться им. То есть идти царским путем. Но тогда возникает вопрос: где грань между бесстрастием и безразличием?

– Когда человек начинает бороться со страстями, это значит, он начинает борьбу с грехами. Обратите внимание: не со своими чувствами. Чувства – это область человеческой природы, которая создана Богом по Его образу и подобию. Следовательно, она изначально не может быть греховной. Это касается и его духа, и души, и тела. Многие не представляют, что и тело наше есть образ Божий. Значит, те чувства, которые Господь в нас вложил, тоже отражают Божественный образ.

– А как можно сформулировать: что такое Божественный образ человека?

– Это совокупность Божественных свойств, заложенных в каждом из нас. Но то, что в Боге составляет Его природу, в нас – Его дар. Дар Божий.

– Но Бог бессмертен, а мы…

– И человеческая природа сотворена с возможностью бессмертия. В ней оно заложено. И если бы не грех, человек мог бы реализовать этот потенциал. Вечную жизнь, которую нам даровал Господь.

– Не только бессмертие души, но и телесное бессмертие.

– Конечно, и телесное бессмертие. То же относится и к нашему творческому потенциалу, и к нашим чувствам. Бог бесстрастен, но не бесчувствен. И поэтому мы не должны смешивать эти два понятия – страсти и чувства.Мы должны понимать, что страсти – это приражение¹ греха к здоровой природе, как к здоровому организму могут приражаться микроб, вирус или болезнь, которые сами по себе есть ничто. Ведь сама болезнь не существует, пока не найдет для себя питательную среду.

– Простуды самой по себе нет.

– Как нет самого по себе и туберкулеза. Существует палочка Коха. Вот когда она соединяется с человеческим организмом, возникает наша болезнь. В это смысле и грех, и страсть не имеют онтологической сущности, то есть они не бытийны. Бог не говорил греху: да будет! А чего Бог не творил, того, в сущности, нет. Зло, грех существуют только как паразит, то есть существуют на чем-то. Страсти как раз таковы.

– Порой они так незаметно овладевают человеком…

– Авва Дорофей замечательно говорит в своих «Душеполезных поучениях» о том, что происходит, когда начинают пренебрегать малым. Когда человек, а это, к сожалению, свойтвенно каждому из нас, говорит: ну, что за малость, если я скажу такое-то слово, послушаю такую-то вещь, такую-то речь, если я себе в чем-то послаблю, позволю себе…

– При этом всегда наготове самооправдание: я же никого не убил.

– Вот именно. Эта малость – такая коварная штука!.. Незаметно приобретается греховный навык, который в конечном итоге приводит человека к страсти. К поражению, к беспомощности, к духовному расслаблению, когда вот эти маленькие, казалось бы, совершенно незаметные и такие простительные грешочки делают человека пленником самых мелких и самых гаденьких страстишек, когда человек вроде бы не делает ничего плохого, но и не способен ни на что хорошее. Я вспомнил иллюстрацию из старого издания Свифта: Гулливер лежит на земле, и весь он опутан тонкими ниточками, и каждая привязана к колышку, а по нему топчутся малявки – злобные лилипутики, а он не в силах пошевелить и пальцем. Эти мелкие страстишки имеют особенность вырастать в серьезные недуги души, которые и называются страстью. Я опять обращаюсь к своему любимому авве Дорофею. Он говорит, что страсть – это то в человеке, что уже принадлежит аду. Та часть нашей души, которая уже связана с сатаной, и враг рода человеческого уже вонзил в нее коготь и держит нас крепко-крепко. Мы можем думать, что мы очень хорошие люди, очень милосердны и даже если злимся на кого-то, быстро отходим, что добрыми делами можем загладить любой свой грех, но, оказывается, это не совсем так. Если человек впал в какую-то страсть и она держит его как своего раба, по словам аввы Дорофея, он однозначно уже принадлежит аду.

– Насколько я понимаю, компенсаторный принцип здесь не действует. Грехи нельзя уравновесить добрыми делами. Надо стараться не грешить.

– Совершенно верно. Полюбил свой грех, согласился: ну, это пускай будет – и оказываешься принадлежащим аду. Мы почему-то представляем себе, что Страшный суд и посмертное существование это чуть ли не определение суда Божия, где Господь будет судить нас за грехи. То есть мы представляем себе, что Божий суд это как суд человеческий, потому что, естественно, оперируем известными нам моделями. А учение аскетическое говорит о другом. Оно говорит, что ад, то есть посмертное существование, это не приговор суда, а состояние человеческой души. А суд, на который человек приходит, все лишь высвечивает светом Божественной любви, что есть что и кто есть кто.

– То есть мы еще при жизни можем оказаться в аду, а согрешая, сами вершим над собой суд.

– Без сомнения. Каждый день наших деяний либо приближает нас ко Христу, либо отдаляет. Не бывает такого, что жили в каком-то небытии…

– Третьего состояния не дано.

– Именно. Либо мы очищаемся от греха, либо становимся его пленниками.

– И тогда уже, кого в чем Господь застанет, тот в том и будет судим.

– Ибо сущностью человека в вечности станет то, что он приобрел.

– При жизни.

– А когда же еще? Господь обращается к людям с призывом: не думайте, что Царство Божие тут или там. Царство Божие внутри вас. Это значит, что человек уже здесь, на земле, может войти в Царство Небесное. Каким-то образом, хоть частью своей души, он с этим Царством Небесным обязательно соприкоснется. Если на земле он этого не сделает, и преисподняя может стать состоянием человека. Эта реальность как раз и связана с нашими страстями. И вот когда мы эти страсти приобретаем…

– Приобретаем? Разве «не испытываем»?

– Это не страсти, онтологически живущие в человеке как чувства. Это еще и страдания, и человек может испытывать их, причиненных страстьюгрехом. А может – как страдал Христос от наших грехов, которыми мы доставляли Ему страдания. Слово страсти имеет еще и литературный, поэтический контекст и выражает сильные чувства.

– Главным образом, плотские.

– Они могут быть разными. Смотря на что направлены. Скажем, человек решился грудью закрыть амбразуру. При этом он испытывает сильное пассионарное чувство – героизма, самопожертвования. Слово страсть уместно и здесь. А существуют, вспомним у Александра Сергеевича, «страсти роковые, / И от судеб защиты нет». Поэтому, говоря о борьбе со страстями, мы прежде всего должны помнить, что первопричина, источник страстей – грех. Природа его – величайший эгоизм, постоянное потакание себе. Человек уже мыслит только так: его желания должны быть удовлетворены любым способом, любой ценой. Из-за этого его внутренняя система чувств приобретает крайне искаженный, помраченный, болезненный характер необузданного, страстного, плотского человека, который любыми путями должен удовлетворить свое самолюбие, свою похоть.

– Или прихоть.

– Я в данном случае говорю о ее разновидности. Удовлетворить своим тщеславию, сребролюбию, гордыне. Средства – любые! И тогда это – погибель. Я вновь возвращаюсь к Пушкину: «Всё, всё, что гибелью грозит, / Для сердца смертного таит / Неизъяснимы наслажденья − / Бессмертья, может быть, залог!» – говорит поэт на черном пире среди умирания, отвергая руку священника, который пытается прийти к нему на помощь, привести его к покаянию. Вот уж поистине пир во время чумы! Там все замешано на греховном, на пожирании, на чувстве самоудовлетворения любым путем, любым образом. Подобный демонизм иногда романтизируется в литературе, а в сентиментальных романах приобретает даже некий героический характер. Достойно сожаления, что литература и искусство выступают порой воспевателями такой жизни.

– Картина, слов нет, яркая. И все же: бесстрастие и бесчувствие – не две ли стороны одной медали?

– Это заблуждение. Человек, свободный от страстей, вовсе не теряет способность чувствовать. Не чувствует только труп. Но перед Человеком чувствующим много дорог. Есть и те, что могут привести к погибели. Если они вымощены страстями. Авва Дорофей приводит замечательный пример. Старец говорит одному из учеников: вырви этот маленький росток кипариса. Тот легко выполняет. Потом – росточек побольше, правда, уже не так легко. Еще, еще… Окрепшее, взрослое дерево ему уже не под силу. Авва наставляет: одному можно бороться со страстью, когда она еще только-только идет в рост. Поскольку всякому конкретному греху противостоит конкретная же добродетель, выбери добродетель противоположную и начинай в ней упражняться. Понемножку. Потихоньку. По чуть-чуть. По тем силам, которые у тебя есть. Приведу еще один пример, из патерика. Послушник каждый день выпалывал на поле сорняки. И пришла ему однажды мысль – сегодня полежать под теплым солнышком, а завтра выполнить двойную норму. И так пошло день за днем, только он все время отставал. И вдруг недели через две смотрит: а поле-то все поросло сорняками в рост и пшеницы уже совершенно не видно. И старец дал ему мудрый совет. Каждый день выпалывать кусочек, равный по размеру его постели. До чего просто и действенно! Начинай в пределах своей греховной площадки, но делай это каждый день, без уныния, и тогда ты очистишь поле своей души и сможешь прийти к такому состоянию, когда твои чувства будут чисты, когда они не будут запятнаны никаким пороком, никакой накипью, никакой болезнью. И не дай Бог браться не за себя, а за соседа, за знакомого, за друга. Ведь чужие поступки так часто нас возмущают. И мы очень удивляемся, когда в ответ на, казалось бы, благие устремления на нас обижаются и не исправляются. Нужно помнить: лгун не может исправить лгуна, гордец – гордеца…

– Как слепой не может вести слепого. Оба упадут в яму. По Евангелию.

– Это понятно. Но мы-то себя такими не считаем – ни лгунами, ни гордецами, ни слепыми, говорим правильные слова: зачем, мол, ты это делаешь? – и охотно наделяем себя правом воспитывать других. Но, в конечном счете, все это бьет по нам самим. Любимый мною авва Дорофей говорит: кривое правило и прямое делает кривым.

– Да, мы спокойны, пока нас не обидели.

– Совершенно верно. Мы уверены, что мы хорошие, но это до тех пор, пока нас никто не тронул. Мы честны, пока нет искушения спрятаться за ложь или уйти от ответа. Обратите внимание: в слове «возмущение» есть корень – «муть». Когда мы возмущаемся, с нами это и происходит – поднимается со дна души всякая муть. И если не обманываться относительно самих себя, если видеть, что вылезает из нас наружу, и искренне желать избавиться от этого, мы должны благодарить Бога за то, что Он показывает нам самих себя. Это ли не проявление Его к нам любви?! Подобно тому, как можно очистить, отфильтровать воду, так можно сделать и с душой. Нужно отфильтровать себя.

– Если бы еще и знать – как…

– Есть покаяние. Есть самоукорение. Есть постоянное, если так можно выразиться, отслеживание себя. Строгое соблюдение себя.

– Работка, скажу я Вам…

– А кто сказал, что быть православным – легко? Стремиться к восстановлению в себе образа Божия – задача всей земной жизни человека – разве такое может быть легким?

– Но при этом нужно оставаться бесстрастным.

– А как иначе, если бесстрастие – это чистота?

– Что вовсе не исключает гневливости, так?

– Именно так. Вспомним Иоанна Крестителя. К нему приходят фарисеи  креститься, и он видит их лукавство и цинизм. И говорит гневно: «…порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева? Сотворите же достойный плод покаяния» (Мф. 3, 7,8). Он с очень сильным чувством обращается к ним. Такие слова еще при этом выбирает! Порождения ехиднины, то есть змеиное отродье! И эти слова доходят до цели, потому что он бьет не в грешника, а в грех. Его слова полны гнева, даже возмущения, но это возмущение чистое, потому что в нем самом нет фарисейства, нет ничего ложного, он чист перед Богом. И, как чистый, может говорить правду. То же самое апостол Павел. Он обращается к волхву: «…о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних?» (Деян. 13, 10). Очень гневная речь. А Господь наш Иисус Христос, с гневом изгоняющий торговцев из храма? Разве это не сильные чувства? Что же до бесчувствия – апатии, – это свойственно греховной природе человека.

– Можно назвать оборотной стороной бесчувствия жестокосердие?

– Пожалуй. Бесчувствие – это состояние греховного уныния, греховного бездействия и греховной направленности только на самого себя, на свои собственные представления, не чувствуя чужой боли, чужого страдания, не чувствуя совести, правды Божией, зова Божия и воли Божией. Это ужасно.

– Подлинному бесстрастию не грозит переродиться в безразличие?

– Подлинное бесстрастие, мне кажется, сопоставимо с чистой любовью. Потому что бесстрастие – это очищенное, просветленное, преображенное чувство, пламенеющее в человеке. Как херувимы и серафимы пламенеющие, они должны греть и сиять чистотой. Как сияет золото очищенное, серебро очищенное, так должны сиять в бесстрастном человеке чувства, и прежде всего чувство любви, милости, сострадания – самые главные христианские чувства. И они наполняют жизнь смыслом, содержанием, потому что без чувств человек – не человек.

– Значит, такому человеку не надо бояться, что способность управлять своими страстями приведет его к равнодушию?

– Мы видим, что люди, достигшие высоты бесстрастия, были всегда участливы к проявлениям человеческих страданий и удивительно милосердны к грешникам, к людям, искаженным, плененным страстями. Они видят, как человек страдает от страстей, какие страдания приносят ему страсти. Видят, как человек не в состоянии управлять собой, справляться со своим чувствами. Бесстрастие не есть бесчувствие, бесстрастие − это чистота. Равнодушию здесь не может быть места.

¹ Здесь – присоединение.

Помните, что нам принадлежат только грехи и страсти. Если мы совершаем что-то хорошее – это от Бога, если мы наделали глупостей – это наше собственное.
Старец Паисий Святогорец