- Главная
- Журнал «Лампада»
- 2010 год
- Номер 71
- Христианин всегда плывет против течения
Христианин всегда плывет против течения
Профессор Московской духовной академии и настоятель домового храма великомученицы Татианы при МГУ им. М.В. Ломоносова протоиерей Максим Козлов наш постоянный и, можно сказать, всегда отзывчивый автор. Всякий раз, когда мы обращались к нему, он находил время для встречи. Так было и на этот раз. С ним беседует главный редактор журнала Павел Демидов.
– Отец Максим, основная тема номера выглядит так: «Что случилось с нашей любовью?». Имеется в виду и общее оскудение любви людей к людям, и превращение любви между мужчиной и женщиной в так называемые партнерские отношения, и многое другое. Что Вы думаете об этом?
– Первое, что я хотел бы принципиально отметить: не нужно излишне драматизировать ситуацию нынешнего времени, что такого падения прежде не видал век. Мы должны помнить, что нет ничего нового под солнцем, Так было и в IV, и в V, в XII, и уж подавно в XVIII веке. Когда задается вопрос об оскудении любви, то хочется спросить: в сравнении с чем? С какой эпохой? Если с тем, что мы читаем в книге Деяний апостолов, так она описывает первохристианскую общину, а не окружающие ее нивы Римской империи. Если сейчас начать приводить цитаты из Светония или Тацита, увидим столько ужасного, от двух гражданских войн, которые пережил Рим, до того падения нравов, с которым тщетно пытались бороться Октавиан Август и первые императоры, до Калигулы и Нерона, при которых, кстати, происходило первохристианское свидетельство окружающему языческому миру… И вряд ли мы увидим такое уж отступление в сравнении с тем, что было на заре христианской истории. Да, известны времена, когда мировоззренчески общество было значительно более христианским, чем теперь. Явно или сокрыто, память о христианстве жила в подсознании людей, будь то в Западной Европе или в нашей стране, в XIX или XX столетиях. И не будем идеализировать средневековье, и не только западное. Если вспомним, что случалось на Руси, то и от этого содрогнется наше нравственное сознание.
– Выходит, река времени всего лишь обтекает нас, ничего не меняя? Но даже камень вода точит.
– Вопрос не столько в объеме внешнего греха или в отступлении от двух главных заповедей – любви к Богу и любви к ближнему. Еще древние, Сенека в частности, говорили: не те времена страшны, когда вокруг много зла, а те времена страшны, когда зло и добро перестают различаться, когда, переходя уже на христианский язык, грех перестает именоваться грехом, когда, по-светски, нормообразующее начало уходит из жизни человека и общества. Почему мы когда-то могли назвать нашу родину Святой Русью? Потому что образ святости жизни существовал в сознании народа. Пусть он плохо воплощался, но он – был! Это то, что называется идеалом. Так выстраивается парадигма: я человек грешный, немощной, но есть те, кто воплощает идеал христианской жизни; а мне остается покаяние, чтобы я осудил свой грех. Этим, например, существенно отличается, при всех его немощах, царь XVI столетия от безбожного тирана XX века. Тот совершал огромные ошибки, но, искренне или нет, это Господь знает – не мы, стремился в них каяться. А злодеи XX столетия не раскаивались в том, что делали. И мы пожинаем в конце XX века и в начале XXI плоды того безбожия, которое неизбежно ведет к нравственному релятивизму. Даже если формальная оболочка Христианства сохраняется. В таком случае река времени нас действительно всего лишь обтекает.
– Но, тем не менее, мы, сегодняшние, устояли и, хочется верить, устоим и впредь.
– Я глубоко убежден в том, что нравственное сознание в людях, при массовом отступлении от традиционной религиозности, для нашего народа – при отступлении от Христианства, может сохраняться лишь в течение какого-то времени. Нашей стране удалось как-то пройти через великое испытание XX столетия отчасти благодаря этому. Но инерция постепенно исчерпывается. Рано или поздно запас энергии иссякает. Мы видим это в западной цивилизации, которая добровольно отступала от христианских ценностей. Сначала казалось, что ничего страшного не происходит, что, напротив, с ростом экономического благосостояния жить, повторяя слова известного нам лидера, становится лучше, жить становится веселей. К середине XX столетия, даже если вспомнить американское кино тех лет, казалось бы, все прочно стоит. Но потом все куда-то делось. Да и могло ли быть иначе при нынешнем распаде семьи, при уходе от главных христианских добродетелей, при жизни без веры? Откуда же взяться любви? Любви, которая есть подвиг, есть самостеснение себя ради другого, ради спасения его души, которая есть конечная ценность. Но что мы сейчас наблюдаем в мире? Индивидуализм вплоть до солипсизма, до такой степени эгоизма, как «Все умрут, а я останусь». Это очень точно сформулировала в своем фильме режиссер Гай Германика. Рецепт вредоносен, но выражено точно. На чем, собственно, семье держаться, если приоритетом является Я? И стеснять себя ради другого человек готов только в пределах общественного договора, на условиях взаимовыгодности в крайнем случае?
– Но договор рано или поздно кончается. И вообще, разве можно договориться о чувствах? И что тогда?
– Крах. Тут есть еще один момент. Как человек, который был со Христом, а потом в силу каких-то духовных крушений утратил веру, не может вернуться в состояние первозданной естественности, стать tabula rasa, чистым листом,каким он был до обретения веры, точно так и общество, если оно было когда-то христианским, христианской цивилизацией, страной, культурой, этносом, неспособно вернуться в состояние чистой естественности. Невозможно опять стать полинезийцами, славянами до Крещения Руси князем Владимиром; европейцы не смогут стать римлянами и греками, как если бы у них не было тысяче- или двухтысячелетнего пути Христианства. Это касается и отношений людей в обществе. Так, я глубоко убежден, происходит и в личной жизни. И это мы сейчас видим.Процесс разрушительный, процесс болезненный. Совсем уж не христианский, но достаточно тонкий мыслитель Ницше прав, говоря, что сладкая стрела Христианства дрожит в сердце каждого из нас, даже у тех, кто против него воюет.
– Значит, все-таки есть надежда?
– Христианское понимание любви предполагает, что это не порыв, не эмоции только. Это внутреннее, обретенное непадательное состояние.
– Перманентное?
– Говоря философским языком – да. Но оно достигается усилием, подвигом. Христос говорит: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13, 35). И Он же говорит: «Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое» (Ин. 14, 23). Побуждение себя к деятельному соблюдению заповедей есть путь к той любви, о которой апостол Павел говорит: милосердствует, долготерпит, не завидует… − и дальше по тексту 13 главы Первого послания к Коринфянам. Этого сейчас и нет.
– Можно сказать, что общество стало не более испорченным, а всего лишь более информированным, из-за чего мы стали больше знать о грехах других? Просто прежде не было таких средств связи, как сегодня.
– Ну, и не было. Что из того? Преподобный Максим исповедник говорит: нет вещей, дурных по своей природе, а есть вещи, дурные по своему употреблению. Молотком можно забивать гвозди и можно раскроить голову. Мобильный телефон можно использовать для спасения больного, а можно какие-нибудь пакости сотворить.
– То есть мы опять возвращаемся к себе. К тому, что все исходит от тебя и зависит от тебя.
– Да. Надо уйти от логики, что все детерминировано, что внешний мир таков, что ничего не остается, как сдаться. Что он заставляет меня быть худшим христианином, чем я есть. Что в силу этой внешней ситуации общество не может стать иным. Но это значит признать поражение Бога в этом мире. Это значит отказаться от христианского понимания истории как богочеловеческого процесса, который ведет ко Второму пришествию и следующему за ним преображению вселенной. Согласиться с этим невозможно. Врата ада не могу одолеть Церкви.
– Невольно напрашиваются традиционные русские вопросы…
– Если «Кто виноват» – что тут разбираться?
– Сами виноваты?
– Кто же еще? Искать, началось ли отступление со времен раскола, от Петров-ской секуляризации, большевистской революции или окончательного падения советской власти… – занятие пустое. Каждому полезно увидеть меру своей ответственности. Стало быть, остается выяснить…
– Что делать?
– Путь один. Живое рождается только от живого. Никакие методики, программы, концепции, проекты, в том числе и национальные, сами по себе ничего не принесут без личности. Только живые люди, которые будут давать пример жизни против течения. Как говорил Алексей Константинович Толстой, христианин – это человек, который всегда плывет против течения. И тогда будет надежда, ибо от одних живых глаз загораются другие живые глаза. Одна настоящая семья согревает множество других вокруг, искорка этого света долетает. Таков был пример древнехристианской Церкви. Приходилось ли апостолам и первохристианам преодолевать нравственный кризис? Собирались ли в языческом обществе конференции на тему воспитания патриотизма? Нет же! Это было свидетельство об опыте веры во Христа Воскресшего, о той новой жизни, которая открывается в Церкви. Стараться быть той солью, от которой все вокруг осолится, – другого пути я не знаю.
– Если принять, что в исторической перспективе человечество мало в чем изменилось, мы, как мне кажется, входим в противоречие с нашими представлениями о реальности, когда оперируем масштабами одной конкретной жизни, личным опытом. Моим, Вашим. Бросаю взгляд на 30, на 40 лет назад и вижу: за это время в людях изменилось многое. То ли это обычное для человека брюзжание, то ли все же что-то действительно произошло. Не так?
– Я моложе Вас, хотя тоже уже не мальчик. И тоже могу сравнивать как минимум два поколения – тех, кто был молод в конце 1970-х, в середине 1980-х годов, с теми, кто молод сегодня. Я бы не сказал, что список потерь однозначно уступает временам нашей молодости. Конечно, когда мы были моложе, все было лучше: песни – веселее, девушки – красивее. Да, сегодня больше открытого греха – но тогда было больше лицемерия. Сегодня молодые люди менее склонны доверять авторитетам – но, с другой стороны, они менее зашоренны. Да, сегодняшних непросто побудить к христианскому самоограничению – но, с другой стороны, у них нет в голове фантазмов и идеологем, которые мешали бы им войти в Церковь. Положа руку на сердце, я не вижу такого уж катастрофического нравственного падения, которое произошло на протяжении, скажем, моей жизни. Меняются акценты той борьбы, той невидимой брани, которую ведет христианин в этом мире, – это да. Но то – вечная борьба. Достоевский вполне отражает христианскую традицию: диавол и Бог борются, и поле битвы – душа человека. Откроем «Преступление и наказание». Откроем «Братьев Карамазовых». Коллизии, которые переживали люди, падения – разве они иные? В императорской России не было публичных домов? Не было семей, которые фактически распадались, хотя формально браки сохранялись? Не было в среде простого народа домашнего насилия по отношению к женщинам и детям? Другое дело, что, повторю, не внешней мерой греха и добродетелей, но готовностью людей к покаянию определяются нравственное здоровье общества и, соответственно, надежда на будущее. В Церковь можно войти, только осудив свой грех, а не с самооправданием, что я, мол, всю жизнь прожил приличным человеком и не ходил в храм, не молился, потому что время такое было, а теперь буду ходить и молиться. От того, насколько мы сейчас примем Христианство не как внешний обряд, не как национальную традицию, а как путь покаяния, насколько каждый из нас осознает, что он – погибающий грешник, которому необходим Христос, зависит, сможем ли мы,христиане, стать внутри народа таким сообществом, которое будет народ менять. В великие апостольские времена или когда император Константин принимал Христианство, понимая, что дальнейший путь империи возможен только вместе с Церковью, христиан было, по разным подсчетам, всего 10-15 процентов населения. Однако языческая великая Римская империя стала христианской Византией, которая потом существовала тысячу лет. Когда князь Владимир принимал Крещение, христиан вообще было с гулькин нос среди его народа, но те,первые христиане, которых мы знаем теперь как наших великих святых, начали
менять душу народа.
– Они заквашивали…
– Да, они заквашивали. Так хочется видеть больше примеров святости, а не только узнавать из книжек о том, что было! Хочется не только слышать возвышенные слова о том, как правильно поступать, но прикасаться к живым примерам святости. До чего мало таких опор, к коим можно примкнуть, зная, − да, это христианин до конца, это тот, у кого, как бы ни был ты скверен, напитаешься силами, чтобы жить дальше. Дай нам всем Бог таких примеров побольше, тогда, глядишь, будет больше и любви.