«Блажени алчущии и жаждущии правды…»

Ушли родители, уходят сверстники.
Куда уходят? Кажется: это неугадаемо,
непостижимо, нам не дано.
Однако с какой-то преданной ясностью просвечивает,
мерцает нам, что они –
нет, не исчезли.
И – ничего больше мы не узнаем,
пока живы.
А.И. Солженицын

Мое поколение и по дате рождения, и по первому мировоззренческому осязанию себя в этом мире без натяжки может называться солженицынским. Мы, родившиеся в 1962-м, – ровесники «Одного дня Ивана Денисовича». Именно в этот год в одиннадцатом номере «Нового мира» был напечатан рассказ, с которого очень многое в СССР забрезжило и очень многое понеслось к обрушению. Так началась эпоха Солженицына.

Но сейчас почему-то не хочется говорить об эпохе, об истории, о вехах, о борениях, которых вокруг Солженицына всегда было (и еще будет) много. Вспоминается почему-то тихое, совсем не важное для других, но если вот тут, сейчас вспоминается, значит, и в этом малом воспоминании есть какая-то скрепа твоей жизни с жизнью страны, со временем бытия твоего народа. …Сентябрь в середине 70-х. Мы с мальчишками во дворе увязываем пачки с только что собранной макулатурой, чтобы тащить в школу. Вдруг из старых газет высыпается несколько узких полосок фотобумаги. Полоски необычные, странные. Каждая усеяна махонькими буквочками, а что написано – разглядеть невозможно. На газетах написан номер квартиры, и мы несем туда эти полоски. Там живет дядя Шурик, симпатичный преподаватель математики. Вдруг эти полоски нужны ему для научной работы? Он открывает дверь, мы протягиваем нашу находку: «Не ваше?» Дядя Шурик бледнеет, хватает полоски, потом выбегает вместе с нами во двор, трясет газеты и журналы, но больше оттуда ничего не выпадает, кроме фантиков от конфеты «Ну-ка отними!». Шурик жмет каждому из нас руку: «Спасибо, ребята, вы меня просто спасли». А мы и не понимаем толком, отчего вдруг такая честь. Между собой решили, что это были какие-то важные научные бумажки. Лет через десять вместе с Шуриком, благополучно защитившим к тому времени кандидатскую диссертацию, мы попали на военные сборы, и как-то вечером, под звездами, он рассказал мне, что на тех полосках, выпавших из макулатуры, были главы «Архипелага ГУЛАГа», переснятые на микропленку.

* * *
К зданию Академии наук, где проходило прощание с Александром Исаевичем, я шел по лабиринту выставленных металлических ограждений. Возможно, предполагалось скопление людей, длинная очередь, которую эти ограждения должны были бы как-то регулировать. Но вот не понадобилось сдерживать людей (во всяком случае, в тот час, когда я пришел к зданию президиума РАН). Реденькой цепочкой люди шли впереди меня и позади, и под серым дождем само собой возникало ощущение сиротства, крайнего одиночества. И почему-то подумалось, что каждый из нас идет сквозь этот дождь к своему Солженицыну, сокровенному и непонятному для других. Видно, такова участь человека, который за неполные девяносто лет своей жизни пронзил огромный пласт времени, повлиял на образ мыслей и судьбы миллионов людей.

* * *
Александра Исаевича Солженицына хоронили в день памяти святых мучеников благоверных князей Бориса и Глеба, «положивших живот свой за други своя». Молодые князья могли скрыться от своих врагов, могли убежать, могли вывести свои дружины и дать бой, но они предпочли выйти безоружными и погибнуть. Что-то подобное, только без такого трагического финала, произошл с рязанским учителем математики Александром Солженицыным, когда он вышел со своим обнаженным, бесцензурным словом к людям. Что было у него за спиной? Ни связей, ни покровительства, ни денег, ни здоровья. Мог ли он тогда надеяться, что у него, бывшего лагерника и ракового больного, впереди еще целых сорок лет жизни, счастливое отцовство, мировая слава и Нобелевская премия? Тогда, в 60-х, у него за спиной была только великая русская литература и надежда на помощь Божию.

***
Я виделся с Александром Исаевичем четыре или пять раз. Иногда это были минуты, а однажды я был рядом с ним почти целый день. Но произнести: «Я встречался с Солженицыным» – нет, немыслимо. Звучит как-то самонадеянно, почти пародийно. Хотя для меня это, конечно, встречи. И скоро, наверное, захочется припомнить и записать все о них в подробностях. Но это потом, а пока просто вспоминаю Александра Исаевича. Как удивительно сочетались в нем летящая навстречу тебе доброжелательность с невероятной четкостью и стремлением предельно насытить мыслями и поступками каждую минуту пребывания на этой земле. Он умел чувствовать главное и предельно концентрироваться на нем. Весь образ его существования начисто ломал стойкие представления о русском человеке как стихийном, шальном и бессистемном существе, подверженном лишь эмоциям. Это стремление к самоорганизации и самодисциплине Солженицын настойчиво пытался внушить всем окружающим, всем читателям, всему народу, считая, что мы заимствуем у Запада вовсе не то, что стоило бы. А стоило бы перенять систему местного самоуправления, дополнив ее нашими, отечественными традициями. Увы, наши политики в 90-е годы не были еще способны воспринимать идеи Солженицына, видя в нем лишь интересную, экзотическую фигуру, знаменитого писателя, но не более того. Не прислушавшись тогда к Солженицыну, к его предупреждениям и советам, власть ввергла страну в разрушительные эксперименты, в которых были потеряны миллионы жизней. Многим сейчас кажется, что Солженицын тогда, в начале 90-х, переоценил силу своих идей и нашу восприимчивость к ним. Говорят, что деньги в России оказались сильнее призывов писателя к нравственному совершенствованию, а тотальная реклама потребительства навсегда похоронила идеи самоограничения и национальной самодостаточности. Если судить по тому, что на поверхности, то все так и есть. Люди, думающие о смысле жизни, читающие стихи и переживающие за судьбу страны, сегодня выглядят маргиналами; скоро их придется заносить в Красную книгу вымирающих видов. Но Россия историческая, подлинная – она никогда не жила в одном измерении. Время от времени она являет миру пример невозможного. Того, чего ни по каким рациональным выкладкам быть не могло в принципе. Не могло быть Сергия Радонежского и Серафима Саровского, почти невероятно было появление на свет Ломоносова и Пушкина, маловероятен был май 1945-го, абсолютным шоком для всего мира было появление в космосе Гагарина. Солженицын же, как был для руководителей страны в 1962 году непонятно откуда свалившейся проблемой, так остается ею до сих пор. Его идеи – для власти все такой же загадочный сгусток противоречивых и могучих энергий, которые непонятно когда и как сработают. Поэтому абсолютно понятно стремление засахарить Солженицына, а самые глубокие его идеи покрепче законсервировать. Вот сейчас слышу с экрана: «ушла эпоха Солженицына», «провожаем эпоху»… А не торопимся ли? Я убежден, что с эпохой Солженицына рано прощаться.

* * *
Во время отпевания Александра Исаевича в Донском монастыре мы с женой стояли в тесном притворе. Мимо тихонько текли люди, какие в московской толпе давно уже неразличимы. Поседевшие «вечные студенты» в очках с толстыми линзами, в потертых свитерах и заношенных ветровках – таких я видел в читальных залах и в очередях на подписку. Сутулые, погруженные в себя, близорукие старики с лицами, обрамленными седыми, неухоженными бородками, – таких я встречал когда-то в букинистических магазинах. Скользят как тени худенькие пожилые женщины, им давно за семьдесят, но не повернется язык назвать их бабушками – так изящно, строго они одеты из последних своих запасов. Слепой старик с палочкой – почти бескровное, бледное лицо, и даже за прикрытыми глазами читается несуетный глубокий ум. Глядя на текущую мимо меня реку людей, я неотвязно вспоминал П. Корина с его набросками к картине «Русь уходящая». Люди, пришедшие в Донской монастырь проводить Солженицына, были совсем не похожи на тех могучих богатырей, суровых стоиков и неприступных аскетов, которых так торопился запечатлеть художник в начале 30-х. Внешне – и, очевидно, духовно – они совсем-совсем другие. Но ведь и они – Русь. Насколько эта сегодняшняя Русь советская или антисоветская – тут, в храме, это абсолютно не важно. Важно, что Русь. Важно, что уходящая…

* * *
Народу в соборе все прибывает и прибывает, и все больше знакомых, узнаваемых лиц, но вокруг нет даже шелеста голосов. Все остаются сосредоточены на чем-то своем, глубоком: на свече в руках, на мыслях, на молитве… Только когда монахи запели «Блажени алчущии и жаждущии правды: яко тии насытятся…», все чуть шелохнулись,заоглядывались друг на друга, вдруг остро и одновременно ощутив, что эта заповедь ни к кому не приложима так точно, как к Александру Исаевичу. Воистину Солженицын алкал и жаждал правды. Отсюда все его открытые письма, всё его страстное проповедничество, все его «перехлесты», все его книги, которые и через сто лет будут обжигать совесть. «Всем, кому не хватило жизни…» – с этих слов начинается главная книга А.И. Солженицына. Жизни всегда не хватает.

Дмитрий Шеваров

Рисунок Юрия Селивёрстова

Каждый человек должен употребить во благо данный ему талант. Ведь Бог, наделивший человека каким-либо дарованием, потребует от него отчета
Старец Паисий Святогорец

«Крохотки» – это 32 литературные миниатюры, написанные в два периода: 1958 – 1960 и 1996 – 1999 годы (исключение – «Молитва»: датирована 1963 г.). Трудно представить, что эти в самом деле крохотки написаны тем же пером, что и колоссы «Красное колесо» или «Архипелаг ГУЛАГ». Но таков дар этого человека – и в малом великое увидеть, и в малом великое показать.

Утёнок

Маленький жёлтый утёнок, смешно припадая к мокрой траве беловатым брюшком и чуть не падая с тонких своих ножек, бегает передо мной и пищит: «Где моя мама? Где мои все?» А у него не мама вовсе, а курица: ей подложили утиных яиц, она их высидела между своими, грела равно всех. Сейчас перед непогодой их домик – перевёрнутую корзину без дна – отнесли под навес, накрыли мешковиной. Все там, а этот затерялся. А ну-ка, маленький, иди ко мне в ладони. И в чём тут держится душа? Не весит нисколько, глазки чёрные – как бусинки, ножки – воробьиные, чуть-чуть его сжать – и нет. А между тем – тёпленький. И клювик его бледнорозовый, как наманикюренный, уже разлапист. И лапки уже перепончатые, и жёлт в свою масть, и крыльца пушистые уже выпирают. И вот даже от братьев отличился характером. А мы – мы на Венеру скоро полетим. Мы теперь, если все дружно возьмёмся, – за двадцать минут целый мир перепашем. Но никогда! – никогда, со всем нашим атомным могуществом, мы не составим в колбе, и даже если перья и косточки нам дать, – не смонтируем вот этого невесомого жалкенького жёлтенького утёнка…

Город на Неве

Преклонённые ангелы со светильниками окружают византийский купол Исаакия. Три золотых гранёных шпиля перекликаются через Неву и Мойку. Львы, грифоны и сфинксы там и здесь – оберегают сокровища или дремлют. Скачет шестёрка Победы над лукавою аркою Росси. Сотни портиков, тысячи колонн, вздыбленные лошади, упирающиеся быки… Какое счастье, что здесь ничего уже нельзя построить! – ни кондитерского небоскрёба втиснуть в Невский, ни пятиэтажную коробку сляпать у канала Грибоедова. Ни один архитектор, самый чиновный и бездарный, употребив всё влияние, не получит участка под застройку ближе Чёрной Речки или Охты. Чуждое нам – и наше самое славное великолепие! Такое наслаждение бродить теперь по этим проспектам! Но стиснув зубы, проклиная, гния в пасмурных болотах, строили русские эту красоту. Косточки наших предков слежались, сплавились, окаменели в дворцы – желтоватые, бурые, шоколадные, зелёные. Страшно подумать: так и наши нескладные гиблые жизни, все взрывы нашего несогласия, стоны расстрелянных и слёзы жён – всё это тоже забудется начисто? всё это тоже даст такую законченную вечную красоту?..

Шарик

Во дворе у нас один мальчик держит пёсика Шарика на цепи, – кутёнком его посадил, с детства. Понёс я ему однажды куриные кости, ещё тёплые, пахучие, а тут как раз мальчик спустил беднягу побегать по двору. Снег во дворе пушистый, обильный, Шарик мечется прыжками, как заяц, то на задние лапы, то на передние, из угла в угол двора, из угла в угол, и морда в снегу. Подбежал ко мне, лохматый, меня опрыгал, кости понюхал – и прочь опять, брюхом по снегу! Не надо мне, мол, ваших костей, – дайте только свободу!..

Костер и муравьи

Я бросил в костёр гнилое брёвнышко, недосмотрел, что изнутри оно густо населено муравьями. Затрещало бревно, вывалили му- равьи и в отчаяньи забегали, забегали поверху и корёжились, сгорая в пламени. Я зацепил брёвнышко и откатил его на край. Теперь муравьи многие спасались – бежали на песок, на сосновые иглы. Но странно: они не убегали от костра. Едва преодолев свой ужас, они заворачивали, кружились и – какая-то сила влекла их назад, к покинутой родине! – и были многие такие, кто опять взбегали на горящее брёвнышко, метались по нему и погибали там…

Мы-то не умрем

А больше всего мы стали бояться мёртвых и смерти. Если в какой семье смерть, мы стараемся не писать туда, не ходить: что говорить о ней, о смерти, мы не знаем… Даже стыдным считается называть кладбище как серьёзное что-то. На работе не скажешь: «на воскресник я не могу, мне, мол, моих надо навестить на кладбище». Разве это дело – навещать тех, кто есть не просит? Перевезти покойника из города в город? – блажь какая, никто под это вагона не даст. И по городу их теперь с оркестром не носят, а быстро прокатывают на грузовике. Когда-то на кладбищах наших по воскресеньям ходили между могил, пели светло и кадили душистым ладаном. Становилось на сердце примирённо, рубец неизбежной смерти не сдавливал его больно. Покойники словно чуть улыбались нам из-под зелёных холмиков: «Ничего!.. Ничего…» А сейчас, если кладбище держится, то вывеска: «Владельцы могил! Во избежание штрафа убрать прошлогодний мусор!» Но чаще – закатывают их, ровняют бульдозерами – под стадионы, под парки культуры. А ещё есть такие, кто умер за отечество, – ну, как тебе или мне ещё придётся. Этим Церковь наша отводила прежде день – поминовение воинов, на поле брани убиенных. Англия их поминает в День Маков. Все народы отводят день такой – думать о тех, кто погиб за нас. А за нас-то – за нас больше всего погибло, но дня такого у нас нет. Если на всех погибших оглядываться – кто кирпичи будет класть? В трёх войнах теряли мы мужей, сыновей, женихов – пропадите, постылые, под деревянной крашеной тумбой, не мешайте нам жить! Мы-то ведь никогда не умрём!

Колокольня

Кто хочет увидеть единым взором, в один окоём, нашу недотопленную Россию – не упустите посмотреть на калязинскую колокольню. Она стояла при соборе, в гуще изобильного торгового города, близ Гостиного двора, и на площадь к ней спускались улицы двухэтажных купеческих особняков. И никакой же провидец не предсказал тогда, что древний этот город, переживший разорения жестокие и от татар, и от поляков, на своём восьмом веку будет, невежественной волей самодурных властителей, утоплен на две трети в Волге: всё бы спасла вторая плотина, да поскудились большевики на неё. (Да что! – Молога и вся на дне.) И сегодня, стань на прибрежной грани, – даже воображению твоему уже не подъять из хляби этот изневольный Китеж, или Атлантиду, ушедшую на дюжину саженей глубины. Но осталась от утопленного города – высокостройная колокольня. Собор взорвали или растащили на кирпичи ради нашего будущего – а колокольню почему-то не доспели свалить, даже вовсе не тронули, как заповедную бы. И – вот, стоит из воды, добротнейшей кладки, белого кирпича, в шести ярусах сужаясь кверху (полтора яруса залито), в последние годы уж и отмостку присыпали к ней для сохранности низа, – стоит, нисколько не покосясь, не искривясь, пятью просквоженными пролётами, а дальше луковкой и шпилем – в небо! Да ещё на шпиле – каким чудом? – крест уцелел. От крупных волжских теплоходов, не добирающих высотой, как издали глянуть, и на пол-яруса, – шлёпают волны по белым стенам, и с палуб уже пятьдесят лет глазеют советские пассажиры. Как по израненным, бродишь по грустным уцелевшим улочкам, где и с покошенными уже домишками тех поспешно переселённых затопленцев. На фальшивой набережной калязинские бабы, сохраняя старую приверженность к исконной мягкости и чистоте волжской воды, тщатся выполаскивать бельё. Полузамерший, переломленный, недобитый город, с малым остатком прежних отменных зданий. Но и в этой запусти у покинутых тут, обманутых людей нет другого выбора, как жить. И жить – здесь. И для них тут, и для всех, кто однажды увидел это диво: ведь стоит колокольня! Как наша надежда. Как наша молитва: нет, всю Русь до конца не попустит Господь утопить…

Позор

Какое это мучительное чувство: испытывать позор за свою Родину. В чьих Она равнодушных или скользких руках, безмысло или корыстно правящих Её жизнь. В каких заносчивых, или коварных, или стёртых лицах видится Она миру. Какое тленное пойло вливают Ей вместо здравой духовной пищи. До какого разора и нищеты доведена народная жизнь, не в силах взняться. Унизительное чувство, неотстанное. И – не беглое, оно не переменяется легко, как чувства личные, повседневные, от мелькучих обстоятельств. Нет, это – постоянный, неотступный гнёт, с ним просыпаешься, с ним проволакиваешь каждый час дня, с ним роняешься в ночь. И даже через смерть, освобождающую нас от огорчений личных, – от этого Позора не уйти: он так и останется висеть над головами живых, а ты же – их частица. Листаешь, листаешь глубь нашей истории, ищешь ободрения в образцах. Но и знаешь неумолимую истину: бывало, и вовсе гибли народы земные. Это – бывало. Нет, другая глубь – той четверть сотни областей, где побыл я, – вот та дышит мне надеждой: там видел и чистоту помыслов, и неубитый поиск, и живых, щедродушных, родных людей. Неужель не прорвут они эту черту обречённости? Прорвут! ещё – в силах. Но Позор висит и висит над нами, как жёлто-розовое отравленное облако газа, – и выедает наши лёгкие. И даже сдув его прочь – уже никогда не уберём его из нашей истории.

Молитва о России

Отче наш Всемилостивый! Россиюшку Твою многострадную не покинь в ошеломлении нынешнем, в её израненности, обнищании и в смутности духа. Господи Вседержитель! Не дай ей, не дай пресечься: не стать больше быть. Сколько прямодушных сердец и сколько талантов Ты поселил в русских людях. Не дай им загинуть, погрузиться во тьму, – не послуживши во имя Твоё!
Из глубин Беды – вызволи народ свой неукладный.

Журнал «Лампада»

Объявления

Задайте нам вопрос

«Блажени алчущии и жаждущии правды…»