• Главная
• Журнал «Лампада»
• 2009 год
• Номер 69
• Религиозная трагедия Толстого

Религиозная трагедия Толстого

В самом деле, что привело один из величайших умов человечества к известному горькому финалу? Этот вопрос попрежнему волнует многих читающих, пишущих и думающих людей.Поделиться с читателями «Лампады» своими мыслями мы попросили преподавателя Нижегородской духовной семинарии, кандидата философских наук Даниила Викторовича Семикопова.

Как назвать нашу эпоху? Одни считают, что мы живем в постиндустриальном обществе, другие – в постхристианском, третьи говорят об информационном веке. В любом случае мы часто сталкиваемся с приставкой «пост-», означающей «после». Наша цивилизация – итог развития, а вернее, деградации христианского мира. Позади Средневековье, Ренессанс, Новое время, эпоха Просвещения. Всё у нас уже «после», как у старика, вышедшего на пенсию. Наше увлечение техническими игрушками – еще один свидетель нашей старости. Современному человеку всё более необходимы удобства, он стремится упростить свой быт, свою деятельность, пытаясь избегать физических нагрузок. Не играет ли и техника для нас роль костыля? Не костыль ли для нас вся наша цивилизация, созданная ради человека? И ещё один признак старости нашей цивилизации мы можем смело назвать: впадение в религиозное младенчество, возвращение к некоему религиозному примитивизму. И дело не в отвержении религии как таковой (эпоха атеизма себя изжила), а в возврате интереса к примитивной религиозности. Всё это, в свою очередь, порождает интерес к безличному мистицизму, к восточным традициям, основанным на языческой архаике, к первобытному шаманизму. В связи с этим и рост суеверий, и господство во многих умах некоей общей абстрактной  религиозности, основанной на том, что во всех религиях общее духовное начало и общая нравственность, а следовательно, все религии хороши и равнозначны. Недавно, читая «Дневники» протопресвитера Александра Шмемана, я столкнулся в них со строками, посвященными известному историку религий Мирче Элиаде, профессору Чикагского университета румынского происхождения, который родным Православием никогда не интересовался, но активно изучал восточные традиции: даосизм, индийскую веданту и пр. «Кончаю книгу M. Eliade (Fragments d’un Journal), – пишет о.Александр. – Очень сильное впечатление. Много бесконечно верного, а вместе с тем где-то, в чём-то роковая ошибка. Так понимать всё о религии, о символах, о сакральном – и не иметь живой, конкретной религии. Судьба современного “интеллектуала”»1. В чем-то схожее впечатление у меня было от чтения философских произведений Л.Толстого. У него тот же рационализм, тот же интерес к разным экзотическим религиозным традициям (он был тем, кто открыл рядовому читателю имена Будды, Конфуция, ЛаоЦзы), но приходится просто поражаться каким-то фантастическим непониманием Толстым всего, что связано с родной ему Церковью. Многие православные критики Толстого иногда считают, что именно в этом, то есть в критике и непонимании Церкви, суть его учения. Но это не так. Суть его учения – отвержение современной цивилизации. И здесь критика его важна и верна и для нас сегодня. Не актуальны ли следующие его слова: «Никакой дурак не согласится тратить тысячи, если он может достигнуть той же цели, истратив сотню с придачей нескольких жизней человеческих, находящихся в его власти. В Чикаго давят железными дорогами ежегодно приблизительно одно и то же число людей. И владетели дорог, совершенно основательно, не делают таких  риспособлений, при которых не давили бы людей, рассчитав, что ежегодно плата пострадавшим и их семьям меньше, чем процент с суммы, необходимой для таких приспособлений»2? Изменилась ли как-то ситуация в лучшую сторону за прошедшее более чем столетие? Никак. Стало только хуже. В России за год на дорогах гибнет в два раза больше людей, чем за десять лет войны в Афганистане,и ничего не делается. Такова суть современной цивилизации: технические удобства требуют жертв. Толстой был совершенно прав в своем пафосе: «Нет спора в том, что очень хороши броненосцы, железные дороги, книгопечатание, туннели, фонографы, рентгеновские лучи и т.п. Всё это очень хорошо, но хороши также, несравненно ни с чем хороши, как говорил Рескин, жизни человеческие, которые теперь безжалостно миллионами губятся для приобретения броненосцев, дорог, туннелей, не только не украшающих, но уродующих жизнь»3. Но каков выход из ситуации? Вот здесь-то Толстой и становится на путь утопии. Он считает, что можно отменить и броненосцы, и туннели, и фонографы, и вообще всю цивилизацию, охраняемую государством. Для Толстого именно государство – главный враг, а Церковь становится им, поскольку она это государство поддерживает. «Что защищает турецкий султан и за что больше всего держится? И почему, несмотря на весь напускаемый на себя лоск культурный, немецкий император во всех речах своих, кстати и некстати, говорит о Боге, о Христе, о святости религии, присяги и т.п.? А потому, что все они знают, что власть их держится на войске, а войско, возможность существования войска, – только на религии»4. Ленин неслучайно назвал Толстого зеркалом русской революции, так как Толстой ясно осознал, что для разрушения традиционного государства надо уничтожить Церковь как его культурообразующую основу. И с жаром принялся за дело, используя молот рационализма. И здесь явное противоречие у самого Толстого. Вот Толстой пишет, что не верит в Таинства по причине их непонятности, так же, как и не верит в «непонятную Троицу и не имеющую никакого смысла в наше время басню о падении первого человека»5. В этой фразе – весь Толстой. Он «не понимает», а то, что он не понимает, не может быть предметом его веры. Но это чистый рационализм в духе Просвещения, а рационализм – такой же продукт ненавидимой русским писателем цивилизации, как и броненосцы с рентгеновскими лучами. По верному замечанию Г.В.Флоровского, он «каким-то странным образом точно запоздал душевно в XVIII веке и потому оказался вне истории и современности»6, так как в конце XIX века рационализм с его безграничной верой в человеческий разум уже показал свою несостоятельность. И Толстой тогда еще был интеллектуальным анахронизмом. И еще одно очень характерное для Толстого противоречие: Толстому был нужен понятный бог, которого он и стал придумывать. Но беда в том, что данный ему от Бога гений не давал ему покоя, приоткрывая на интуитивном уровне Божие бытие, которое Толстой засвидетельствовал в своих же великих произведениях. Толстой-моралист боролся с Толстым-писателем и в итоге победил. Поздний Толстой отвергает не только цивилизацию, но заодно и культуру. Он пытается изгнать из мира всё таинственное и сакральное, оставив только рациональный закон и мораль. Вполне законно в этом своем рвении он может быть назван русским Кантом. В дневнике 1852 года можно найти следующую запись: «Верую во единого, непостижимого, доброго Бога, в бессмертие души и вечное возмездие за дела наши. Не понимаю тайны Троицы и рождения Сына Божия, но уважаю и не отвергаю веру отцов моих»7. Но уже через три года этот «традиционализм» писателя дает трещину: «Разговор о божестве и вере навел меня на великую, громадную мысль, осуществлению которой я чувствую способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле»8. И этот «проект» и будет реализовываться графом всю его последующую жизнь с переменным успехом, хотя сама по себе попытка создать религию без веры и таинственности – дело заведомо обреченное, так как религия без веры – всё равно что наука без разума или дом без фундамента. Но подобные логические противоречия никогда Толстого не смущали, несмотря на их очевидность для любого его критика. Как остроумно замечал Розанов, само существование Толстого опровергает его неверие в таинственное. «Он хочет увидеть чудо? Согласен указать его: такое чудо есть творчески-художественный гений самого отрицателя чудес. Вполне чудо, что я не имею такого. Ведь зачатыто мы с ним довольно одинаково, и родители наши были довольно равные люди; те и другие – обыкновенные, серенькие люди. Считая по-обыкновенному, все без исключения люди должны были бы родиться приблизительно одинаково и разниться не более, чем березы в березовой роще»9. Это абсолютно рационалистическое отвержение Толстым чудес повело его и дальше. Он стал отрицать основной догмат Христианства – Боговоплощение, что вполне закономерно, так как то, что Бог стал человеком, – это чудо из чудес. Гениальный художник и психолог Толстой оказался абсолютно беспомощным перед проявлениями Живого Духа и, не поняв Его путей, объявил, что всё это от дьявола, так как неподвластно человеческому разуму, тем самым впав поневоле в страшный грех хулы на Духа Святого. Причем убеждения Толстого были вполне искренни, он их вымучил, и его «Исповедь» описывает тяжелый путь автора от осознания собственной смертности и бессмысленности бытия до обретения веры в бога. Но бог этот был не Живым Богом Авраама, Исаака и Иакова, а деистическим абстрактным богом философов-моралистов эпохи Просвещения, некоей разумной живой силой, живущей во всех людях. и здесь Толстой вслед за уважаемым им А.Шопенгауэром идет на Восток. По его мнению, спасение возможно в «истинной религии». Но что это за истинная религия? Вовсе не Христианство. «Религии различны по своим внешним формам, но все одинаковы в своих основных  началах. И вот эти-то начала всех религий и составляют ту истинную религию, которая одна в наше время свойственна всем людям и усвоение которой одно может спасти людей от их бедствий… Положения этой истинной религии до такой степени свойственны людям, что как только они сообщены людям, то принимаются ими как что-то давно известное и само собой разумеющееся… Положения эти в том, что есть Бог, начало всего; что в человеке есть частица этого Божественного начала, которую он может уменьшить или увеличить в себе своей жизнью; что для увеличения этого начала человек должен подавлять свои страсти и увеличивать в себе любовь… Все эти положения общи и браманизму, и еврейству, и конфуцианству, и таоизму, и буддизму, и Христианству»10. Вполне понятно, что в этой своей «экуменической» программе Толстой более чем наивен и обнаруживает полную религиоведческую безграмотность, так  как в буддизме, даосизме и конфуцианстве вообще отсутствует понятие Бога. Да и таинственного в этих религиях предостаточно. Но Толстой этого не замечал. Он стремился к построению понятной, рациональной религии, используя кого угодно, от Сократа до Будды. При этом в стороне оказывался Христос. Один из учеников Толстого М.А. Новоселов, потом вернувшийся в Церковь и недавно канонизированный в числе новомучеников Российских, вспоминал в разговоре с С.Н. Дурылиным о резком антихристианском выпаде Толстого: «Однажды – еще в 80-х годах, еще при толстовстве Аввы (Авва – М.А.Новоселов. – Прим. авт.) – он сидел с Толстым и кем-то еще, и перебирали великих основателей религии – обычное толстовское поминанье: Будда, Конфуций, Лао-Си, Сократ и т.д. и т.д. – кто-то сказал, что вот, мол, хорошо было бы увидеть их живых, и спросил у Толстого, кого бы он желал увидеть из них. Толстой назвал кого-то, но, к удивлению Аввы, не Христа. Авва спросил тогда: – А Христа разве Вы не желали бы увидеть, Лев Николаевич? Л.Н. отвечал резко и твердо: – Ну уж нет. Признаюсь, не желал бы с Ним встретиться. Пренеприятный был господин. Сказанное было так неожиданно и жутко, что все замолчали с неловкостью. Слова Л.Н. Авва запомнил точно именно потому, что они резко, ножом, навсегда резанули его по сердцу»11. В этом был главный грех Толстого. Он отверг Живого Бога ради стремления к построению новой рациональной религии, основанной на призрачной общности нравственных установок разных религиозных традиций. В этом Толстой был предтечей разного рода «экуменизмов» XX века. Но «в нашем мире всякая религия без Христа (даже Христианство, даже Православие) есть явление отрицательное и даже страшное, и даже соприкосновение с нею опасно. Её можно изучать для лучшего уразумения Христианства, или, лучше сказать, Христа. Но сама по себе она не может быть спасением, что бы под этим словом ни разуметь»12.
1 Шмеман А., протопр. Дневники (1973-1983). М., 2007. С. 67.
2 Толстой Л.Н. Избранные философские произведения. М., 1992. С. 30.
3 Там же. С. 29-30.
4 Там же. С. 38-39.
5 Толстой Л.Н. Собрание сочинений: В 20 т. М.: Художественная литература, 1964. Т. 16. С. 545.
6 Флоровский Г.В. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 406.
7 Цит. по: Флоровский Г.В. Указ. соч. С. 405.
8 Там же.
9 Розанов В.В. Около церковных стен. М.: Республика, 1995. С. 129.
10 Толстой Л.Н. Избранные философские произведения. С. 41-42.
11 Дурылин С.Н. В своем углу. М., 1991. С. 210-211.
12 Шмеман А., протопр. Указ. соч. С. 67.