• Главная
• Журнал «Лампада»
• 2009 год
• Номер 68
• Трудности с временами

Трудности с временами

Cутра позвонил беспокойный Савва: «Милый, ты на выставку-то придешь?» А как же, говорю, непременно. Он и успокоился. И уже обычным своим голосом, сильным и даже властным, добавил про билет, который завезет шофер.  Выставка, что открывалась в Третьяковке в конце прошлого года, называлась длинно: «Искусство Ярославской и Костромской земель XVIII–XX веков» и подводила черту под 50-летней творческой деятельностью Саввы как  искусствоведа и реставратора. И билет был особенный – на нем изображена юная Анна Сергеевна Лермонтова, «от роду пяти лет», писанная Григорием Островским в 1776 году. С этого портрета всё и началось 30 лет назад. Виктор Игнатьев, директор Костромского музея, развернул тогда перед Ямщиковым холст: «Вот, кому только ни показывал, никому не интересно... Говорят, везде такого добра навалом...» А Ямщиков составил логическую цепь: фамилию Лермонтовы носили в России только родственники великого поэта, потомки шотландских ландскнехтов Лермантов, получивших в XVII веке земли в окрестностях Солигалича. И на следующий уже день Ан-2 унес небольшую экспедицию в Солигалич. Там с расшифровкой аббревиатуры П. Г. О. – писано Григорием Островским – был открыт доселе никому не известный художник. Сегодня уже мало кто помнит сенсацию семидесятых – московскую экспозицию открытого в музеях Ярославля, Костромы, Рыбинска, Солигалича, Углича,  Переславля-Залесского целого пласта искусства, портретов работы крепостных мастеров и выходцев из третьего сословия. А для меня это было первым заданием солидного журнала – написать рецензию на выставку. Так что колоритного дядьку в вязаной зеленой фуфайке и потертых вельветовых брюках я запомнила на всю жизнь. Голос сильный, с хрипотцой, взгляд цепкий. Инициатор проекта Савва Ямщиков. Явление миру одного лишь имени Ефима Честнякова, «художника сказочных чудес», как его окрестили в Париже, было сродни откровению. Ходили люди кругами вокруг его полотен, что-то там про себя кумекали, молчали глубокомысленно – уходить не хотелось: повеяло от этих открытий чем-то удивительно свежим, исконным. Так что прошлогодняя выставка в Третьяковке тридцать лет спустя – своего рода дежа вю.Савва подъехал к открытию – большой, грузный, опирается на палочку, серебристый ежик волос… Уселся перед журналистами, отдышался, проморгался под светом софитов, приготовленных к телесъемке, и, увидев меня в зале, сказал громогласно: «Гуль, ты каталоги-то взяла? Возьми…» Братжурналист ринулся к столу. Савва, видя, что мне не достанется – реакция плохая, – сказал нарочито грубовато: «Ну вы чо, господа! Подождите маненько… Скромные возьмут… тогда уж и остальные…» Все почему-то заулыбались, стали головы поворачивать: кого это так нежно тут опекают? Он умел мгновенно установить контакт с публикой. Был психологом и артистом одновременно. Иногда даже актером актерычем, когда затягивал про «либерастов»… Через пять минут озадачил коллегискусствоведов заявлением: «Шагал – ничто в сравнении с Честняковым. Несоизмерим в художническом таланте, а уж в человеческом – и говорить нечего. Шагал – продолжатель искусства вывесок, Честняков – философ». Любил, когда страсти закипают вокруг имени, сам был человек страстный. Сидели как-то в его офисе, особняке на Бурденко, и я сказала, что имя его в советское время звучало не совсем по-советски. Засмеялся: «Бабка окрестила в нашей старообрядческой церкви на Преображенке. Потом в этой церкви я и вырос. Посещал службы – иначе бы бабушка мне просто кушать не дала. Пел в церковном хоре. Но и комсомольцем был. Как все. Эту церковь, к слову, мои предки строили: половину – Баженов, половину – старообрядцы. Я же из беспоповцев, было такое радикальное старообрядческое сословие. А в ЗАГС меня отец понес, кадровый военный. Сказал, что хочет записать сына Саввой, как бабка велела. Ему говорят: “Не может быть такого имени у советского ребенка”. И записали меня Савелием. Хотя Савва – по-еврейски вино, а Савелия даже в Святцах нет:  не было святых Савелиев. В школе меня звали Вячеславом. Говорили: “Гордись, тезка Молотова”». Иногда я его подначивала. Прочитала, говорю, ваши «Заметки простодушного». Это вы-то «простодушный»? Да, хмыкает, простодушный, хотя и неудобный. Меня, говорит, Господь испытал: я лежал десять лет в четырех стенах, потом выполз практически без ног, огляделся и понял, что за эти десять лет моей команде – писателям Белову, Распутину – кислород окончательно перекрыли. Началась наша битва за Гоголя. За то, чтобы Андреевский памятник не переносить: он на месте, там, где ему и следует быть, – возле дома, где Гоголь прожил последние свои годы, где сжег второй том «Мертвых душ». Савва звонил с утра, выпускал пар. Я его успокаивала: не волнуйтесь, стенографистки запишут, я отредактирую, главный поставит материал на полосу – он Гоголя любит. Савва, большой ребенок, действительно успокаивался, считал дело уже сделанным. А с утра звонил и рассыпался в благодарностях. Вы, сказала я ему однажды, один из немногих, кто всегда благодарит. Как же, смеется, у меня хорошее барачное воспитание. Потом стали биться за классический музей Гоголя, за его создание. Савва напирал на оппонентов – так их будем называть, – как танк. Гоголь был для Саввы его всем. Он считал его своим учителем. «В 1952-м мне шел пятнадцатый год, праздновали его столетие, – рассказывал он. – По-настоящему, с широким размахом. Я купил его шеститомник синенький, прочитал и был поражен, что так можно рассказывать про нашу историю. Затем идут мои любимые Аксаковы, Хомяков, Леонтьев, Достоевский, естественно. Мне в 25 казалось, что я всё знаю, сейчас, в 70, вижу, что не знаю ничего. Недавно перечитывал “Бесов” и в какой-то момент понял, что они рядом, ходят вокруг. И прервался на середине…» Выдавался свободный день – ехал в Псков. Позвонит – спрашиваешь: «Вы где?» – «В Пскове». Вчера только долго болтали и намека на поездку не было – значит, решил в одночасье. На следующий день звонит с утра: «Кон чали Псков. Надо что-то делать…» Говорил с ударением на первом слоге – Зáпсковье, Зáвеличье – ему хотелось походить на псковича. Спросила его как-то, почему Псков занимает такое место в его жизни, там словно медом помазано. Развеселился: «Август всегда провожу у друзей в Кижах, там я много работал. Они мне недавно устроили предъюбилейный вечер, показали слайды сделанных работ. Я был удивлен: мы столько гуляли, пили – когда же всё это сделали?! А там белые ночи, не спится. Встал, распахнул окно.И глянул на икону, над которой работал, потом в окно – одни и те же краски: синее небо, желтые листья, вода блестит. Я много жил и в Суздале, наблюдал за людьми в компаниях, на базаре, в пивных – они все похожи на святых со своих икон, суздальских. Там же равнина кругом – и речь у них плавная, характер ровный. И доску они левкасят, как стекло, так зашлифуют, что смотреться можно. И пишут послойно, оттого и понятие “будто дымом писано”. Или вот Новгород и Псков – вроде совсем рядом, всего 200 километров между ними. Новгород – богатый, основательный, храмы – с ровными стенами. А у псковских церквей стены – что куличи: здесь неровно, тут просело, там вздулось… А отойдешь – всё там живет и клубится, чистой воды импрессионизм. Сам Ле Корбюзье сказал,что вот не увидел бы он эти псковские храмы в 30-е годы, не создал бы свою знаменитую капеллу Роншан… И в живописи такая же разница. Новгородцы всё делают тщательно. У них раз киноварь – так уж они её столько положат… А киноварь дорогая, приходит с Востока, из особого сорта клопов делается. Ярко-красный цвет – он же символ королей… А псковичи – люди бедные, краски у них дешевые. И доску псковичи левкасят, как стену храма. Вот у него идет кисть, краска кончилась – дальше один левкас, безо всякой краски. Но когда ты смотришь на это в целом да еще при свете свечей – завораживает. Дышит! Или вот они делают миниатюры в древних книгах XIII, XIV веков Евангелии, Псалтири. А на полях этих служебников читаем: “Ой-ой, свербит, полезьте в баню мыться”. Или: “За тыном у соседей порося опоросилась”. То есть он рисовал-рисовал, устал и написал. Свободные люди!» Он был тщеславен, как ребенок, которому нужно, чтоб время от времени его гладили по голове. Когда к 70-летию сделала с ним интервью с говорящимназванием «Савва Ямщиков – реставратор всея Руси», был польщен и этого не скрывал. Сказал, что еще покойный Саша Афанасьев из «Комсомолки» его так же хорошо понимал. Афанасьев, говорю, меня в «Комсомолку» и привел. Савва просиял: «Все хорошие люди должны держаться вместе». А насчет «реставратор всея Руси» – хотя и звучит пафосно, но это абсолютная правда, потому что нет ни одного музея в России, где бы он не побывал и не произвел опись икон. Даже в Ясной Поляне описывал икону XIII века, что хранилась у графа Толстого в особом сундучке. Позвонил мне как-то и вроде к слову сказал: «Меня Алексий, Патриарх наш, орденом Сергия Радонежского II степени наградил…» Потом на всякий случай пояснил: «Это в связи с 70-летием. Ну ты понимаешь, да?» – «Заслужили», – говорю. И тогда он продолжил: «Письмо прислал… Хочешь, зачитаю? Оно короткое…» – «Конечно, – говорю, – зачитайте». И он с выражением прочитал: «Ваши труды на благо нашего Отечества несут существенный вклад в восстановление и укрепление великого наследия Святой Руси. Обладаявысоким профессионализмом и большим жизненным опытом, Вы с успехом осуществляете свою деятельность на поприще сохранения культурного достояния России, восстановления и реставрации икон. Вашими трудами спасены десятки шедевров мирового значения. Желаю Вам духовного и телесного здравия, бодрости духа, мира, долголетия. Молитвенно обращаюсь к воскресшему Христу Спасителю,чтобы Он непрестанно сопутствовал Вам во всех благих начинаниях. С уважением Алексий, Патриарх Московский и всея Руси». Остановился, кашлянул и сказал: «Ну ладно, милый, отдыхай. Я тебе завтра позвоню. Надо нам обдумать, как дальше защищать Василевича и Пушкинский заповедник». Мы говорили на дню раз пять, но всегда по делу. А совсем недавно поговорили за жизнь. Он лежал в Бурденко, была жара, он её плохо переносил. Договорились, что приду к нему в подвальчик их реставраторского особняка, он рядом с больницей. Я его спросила, какое самое сильное желание на сегодняшний день. Думала, начнет про свои бесчисленные проекты, а он неожиданно сказал: «Чтобы дочь Марфа поправилась. Она умница. От любимой женщины рождена. Её мать, моя жена Валя Ганибалова, удивительная в прошлом балерина, солистка Мариинки, живет в Петербурге. Валя моя – наполовину узбечка, есть в ней, думаю, и эфиопская кровь. Предки её из крепостных, принадлежавших знаменитому Ганнибалу. Так что чем черт не шутит… Представляешь, какой в дочери замес?» Спросила, боится ли смерти. Многих об этом спрашиваю – всё-таки нена ярмарку, а с ярмарки уже… «Я, – говорит, – о ней думаю. Три месяца назад у меня умер шофер, Лев Палыч.Замечательный был человек. Как Савельич у Гринева. Он забавный был: ему доставляло удовольствие отвезти документы Добродееву или кому-то еще из важных персон. И вот сидел рядом в комнате и тихо умер, никто и опомниться не успел. Я подумал, что пожелал бы себе такой вот смерти. А потом стал размышлять. Не-е-т, без Покаяния,без Причащения не хочу. Мой папа был неверующий, но в бабкины с мамой дела не лез. А в 1941-м на него обрушилось три тонны ледяной воды, он был командир пожарного взвода. И он в декабре в таком виде притащился домой. Умер от скоротечной чахотки. Так перед смертью вдруг попросил: “Крест в воду окуните и этой водой умойте”». Я частенько забываю, что его нет. Сделаю что-нибудь и думаю: «Вот ихорошо, Савва будет рад…» Потом себя же поправляю: был бы рад. Трудное дело – перейти на прошедшее время. Но, думаю, трудности с временами будут еще долго: теплый был, свой вот и прикипела…
Гузель Агишева