Струны души

Это здание в разговоре называют Центр Рошаля, с ударением в фамилии на последнем слоге. Официально – научно-исследовательский институт неотложной детской хирургии и травматологии, руководит которым профессор Леонид Михайлович Рошаль. Осенью 2002 года это имя было неотделимо от другого московского Центра – Театрального на Дубровке, который захватила группа террористов. Рошаль был среди тех, кто добровольно пошел к бандитам вызволять заложников. Оружия при нём не было никакого, как, собственно, положено врачам, а также журналистам. Если раньше Рошаля и его институт знали только больные детки, нуждающиеся в срочной хирургической помощи, и их родители, теперь профессор стал известен всему миру. Повод для популярности, увы, печальный, но что поделать… Когда в институте коллеги отмечали пятидесятилетие одного из сотрудников, директор, поздравляя его, сказал: «У этого человека есть редкое свойство видеть то, чего не видят другие». Мы же, со своей стороны, хотим добавить, что «этот человек» нередко и слышит то, чего не слышат другие. Вот, собственно, качества, которые и привели корреспондентов «Лампады» к нашему собеседнику Михаилу Юрьевичу Давыдову, врачу-анестезиологу высшей категории и барду.

– Михаил Юрьевич, пожалуйста, расскажите немного о себе.

– Окончил мединститут имени Пирогова. В ординатуре получил специальность детского анестезиологареаниматолога. Это моя основная медицинская специальность. Есть еще одна медицинская профессия – иглорефлексотерапия. Впрочем, это, скорее, увлечение. Ну а в детстве я мечтал стать музыкантом, так что считайте, что я несостоявшийся скрипач. После музыкальной школы два года играл в симфоническом оркестре ЦДКЖ. Это было замечательное время!

– Получается, что Вы человек несостоявшейся мечты.

– Так категорически я всё же не стал бы утверждать. Я, скорее, человек двух состоявшихся… Мечт?

– Как это двух?

– Мои тетя и дядя были докторами. И они настойчиво обращали меняв свою веру. Я не сопротивлялся. Так что медицина органично вошла в мою жизнь с детства, и ни о чём другом я не помышлял.

– А музыка?

– О, музыка – это как… первая любовь. Она остается в сердце навсегда. Уже студентом я вновь поступил в музыкальную школу, но по классу гитары. Тогда же начал писать песни.

– То есть овладели профессией барда.

– Бард – это не профессия. Это alter ego, второе я. Но к бардам я бы отнес себя с натяжкой. У меня была очень музыкальная семья. Мои мама и дядя сами сочиняли. А после того как в институте я написал свою первую студенческую песню, я понял, что такое вдохновение. Весна, я еще помню, был в то время влюблен. Тогда меня очень мучило одиночество. Хотелось высказаться, а как? И вдруг почувствовал, что такая возможность есть. И одна из первых моих песен называлась «Послушайте, что я хочу сказать». У меня давно еще была написана детская песня. Потом, когда уже ждали ребенка, написал «Колыбельную». А потом написал песню «Вишневый сок» и подумал: а почему детские песни пою я, когда есть Дашка? Мы попробовали, получилось. И теперь она прочно утвердилась на сцене. Вообще в моем творчестве особое место занимают детские песни, которые, как и всё для детей, делать особенно сложно.

– Может быть, повлияла Ваша основная специальность?

– Может быть. Я как-то об этом не задумывался. Порой кажется, что на твой выбор влияют некие внешние, случайные обстоятельства. А начинаешь анализировать и понимаешь, что всё куда глубже и вовсе не случайно. Взять ту же медицину. Я всегда считал, что на мое решение повлияли три момента. Один, как вы уже знаете, моя родня. Второй, пусть не покажется странным, мой пес Кузьма. Он тяжело заболел: не ходил, кашлял кровью, мучился ужасно. Рядом с нами жила Ирина Артемьевна Кация, хирург, которая научила меня, что надо делать, как лечить. И в один прекрасный день пес поднялся и попросил поесть. После этого я сказал, что буду врачом. Врачом-то я стал, но, как видите, не звериным, а человеческим.

– А третий момент?

– Это вообще хрестоматийный пример. Один мой друг привел меня в кружок «Юный медик», где я впервые надел белый халат. Увидел себя в зеркале, и во мне что-то щелкнуло. Но глубинная сущность моего выбора лежит всё же в пластах моего характера, моей натуры, в моей душе.

– Вы можете сказать, что это?

– Не знаю… Надо подумать… Я человек сентиментальный, скорее мягкий, чем крутой. Профессия врача, казалось бы, требует твердости, чтобы ты не раскисал при виде человеческих страданий, особенно детских. Но в настоящую медицину приводит человека, я уверен, именно доброта. Другое дело, что самому́ врачу от этого не легче, но ведь он должен облегчать жизнь не себе, а другим. Не зря же великий Чуковский написал о добром докторе Айболите. Очень помогло в моем профессиональном и вообще жизненном становлении еще одно мое увлечение.

– Сколько их у Вас?!

– Много. В данном случае я имею в виду боевые искусства: карате, ушу. Об этом можно много говорить, много спорить, но у нас, по-моему, другая тема?

– Да, о спорте как-нибудь другой раз. Насколько мы могли понять,Вы любите свою работу.

– Очень люблю! Очень дорожу ею. Не помню случая, чтобы пришел в операционную «через не хочу». Но, если больных немного, не страдаю. Радоваться чужому горю, удовлетворяя свой корпоративный интерес, на мой взгляд, безнравственно. В нашей специальности есть тоже своего рода высший пилотаж. Я имею в виду не профессиональный, а этический уровень. Дорожу мгновениями, когда родители, а особенно сами дети говорят спасибо.
И совсем не дорожу так называемыми производственными отношениями, которые окружают нашу работу. Это большая и очень неприятная тема, связанная с «тремя С»: славолюбием, сластолюбием и сребролюбием. Как говорит профессор Осипов, из них произрастают все пороки. Ведь посмотри́те: нам зарплату начисляют в зависимости от количества больных. Вдумайтесь, это ужасно, на чтό нас толкает существующая система. Чем больше будет больных, тем лучше мы будем жить. А при императорском дворе в Китае врачам платили большие деньги за то, что они не ходили на работу. А я, получается, должен радоваться, что чей-то ребенок попал под машину, ведь от этого зависит мой достаток.

– Насколько мы знаем, Вы человек верующий…

– Вся моя семья. Жена, она, к слову, тоже детский врач, хирург. Дочь. Сам я крестился в 40 лет. На путь воцерковления помогли мне стать крёстные нашей дочки и о.Николай, наш духовный отец. Теперь я делю жизнь на двапериода: до и после этой встречи. Нынешний, второй период, труднее, но назад возвращаться не хочу и прошу Господа, чтобы Он помог мне в этом. А ведь Он всё может! Совсем недавно у нас в институте лежал больной, и к нему пришел батюшка. То ли сам, то ли его попросили, но всех детей, которые лежали в отделении, он причастил. А там есть стенд, где дети рисуют, что хотят, и вот после совершения Таинства на нём стали появляться рисунки Ангелов.

– Вера и вся остальная жизнь. Нередко они уживаются в человеке несоприкасающимися пластами, то есть как бы вот здесь я православный, а там такой, как все. Вы согласны, что так бывает? А как у Вас?

– Я уже говорил: мне стало труднее.Именно в профессии, то есть в своей обычной, повседневной жизни. Дело в том, что в медицине личность больного часто не воспринимается. Но с тех пор как я пошел по этому пути, я стал видеть в человеке даже не просто личность, а образ Божий. Сами понимаете, к чему обязывает такое понимание. Острее стал ощущать, особенно у маленьких детей, их абсолютную беспомощность. С Богом в душе работать и жить труднее, но, я повторяю, по-другому уже не хочу. Если Бог живет в душе врача, тό, что он чувствует, тό, что он думает, и тό, что он делает, становится единым, цельным. В противном случае это лицемерие и цинизм. Здесь о милосердии говорить не приходится.

– Вы говорили, что Вам помогали стать на церковный путь…

– И помогли, и помогают! Это процесс бесконечный. Я буквально страдаю, если не могу по каким-либо причинам общаться с этими людьми. Они меня предупреждали, что многое в жизни изменится, когда пойдешь по пути воцерковления. Изменятся приоритеты, круг общения, можно будет столкнуться с непониманием, появятся новые знания, но это будет ноша, которую нести непросто, но радостно. Таконо и случилось. Но вместе с тем поводов для радости стало куда больше, чем раньше. Основное, что я понял за эти годы пути к Богу, – что ничего не стόят все свершения, если в них нет любви, а если ты с Ним, то никогда не будешь одинок. Никогда.

– Интервью нельзя считать завершенным без вопроса о творческих планах.

– Поскольку я человек верующий, а не суеверный, то не боюсь сглаза, поделюсь. Вынашиваю тему песни о милосердии. Оно ведь тоже бывает разным. Я был свидетелем того, как девушка подала милостыню парню, который вез в коляске старика, а тот ударил её по руке: мало дала. Медицина и милосердие. Они неотделимы одно от другого, как в воде кислород и водород. И какая же песня без любви?!

– Что Вы хотели бы сказать напоследок?

– Если бы это было по радио, я бы рискнул спеть что-нибудь. А так могу предложить вашему вниманию несколько строк из очень дорогой для меня песни «Исповедь»: Средь суеты неведомых путей Одна дорога – тонкая, как волос. Сквозь грохот разрушающих страстей Звучит Отеческий спокойный голос. Помилуй мя, о Господи, молю, И пусть я грешным быть не перестану, Дай благодать, храни, кого люблю, Благослови идущего ко храму.

Беседовали Александра Блинова и Ирина Кудякова.

Журнал «Лампада»

Объявления

Задайте нам вопрос

Струны души