• Главная
• Журнал «Лампада»
• 2008 год
• Номер 62
• Краеведение. История храма неотделима от истории усадьбы и села

Краеведение. История храма неотделима от истории усадьбы и села

Совсем недавно Ховрино считалось лишь одним из пригородов Москвы. Речка Лихоборка несла в Яузу свои чистые воды, в которых купались дети. В глазах ребенка, росшего здесь, мир виделся огромным и таинственным, и в каждой черте его сквозь настоящее просвечивало волшебное и манящее прошлое. Воспоминаниями о детских годах, проведенных в Ховрине, о начале своего пути в москвоведение с нами поделилась главный библиограф Государственной публичной исторической библиотеки Ирина Андреевна Гузеева.

– Ирина Андреевна, когда вы начали заниматься москвоведением?

– Этот вопрос мне задавали очень часто, но всё началось так давно, что точную дату установить невозможно.

Дело в том, что в 1970–80х годах в Москве развернулось серьезное общественное движение в защиту исторических памятников, а значит, восстановления самой памяти о российской истории до 1917 года.

Москва в моей жизни навсегда связана с именами тех, кто защищал её историческую память. Именно такими людьми были Петр Дмитриевич Барановский и Николай Николаевич Померанцев. Ровесники, оба они скончались в глубокой старости, перешагнув 90летний рубеж. Представьте, какую они прожили жизнь, профессионально посвятив её отечественной культуре!

Имя Барановского незабвенно, потому что этот человек спас от разрушения много ценнейших сооружений, включая собор Василия Блаженного (Покровский). Это настолько легендарная личность, что её окружил ореол мифологии. Непосредственный ученик Петра Дмитриевича Барановского Олег Игоревич Журин позднее, когда началась перестройка, восстановил Воскресенские ворота и Казанский собор на Красной площади.

А с Н.Н. Померанцевым судьба свела меня очень близко. Речь идет не о знакомстве, а о многолетних дружеских отношениях.

В конце 1960х годов я заведовала библиотекой в Центральной реставрационной мастерской имени И.Э.Грабаря. До 1974 года она называлась сокращенно ГЦХНРМ, и поначалу мне трудно было выговорить шесть согласных подряд. Николай Николаевич, известнейший специалист по древнерусскому искусству и реставрации, являлся одним из старейших её сотрудников. Мастерская на Ордынке, 34 –
глубокая и яркая страница истории Москвы, ведь часть её отделов размещалась с 1945 года именно здесь, на территории бывшей МарфоМариинской обители, занимая её главный Покровский храм. Сейчас этот адрес широко известен, а в то время ситуация была совсем другая. Ворота бывшей обители запирались наглухо: всё охранялось, поскольку в мастерской находились огромные художественные ценности.

Помню тот день, когда я впервые поехала знакомиться с будущим местом работы. Первое впечатление – росписи внутри храма (М.Нестеров при участии П.Корина), большое количество старинных икон, низко склонившиеся над рабочими столами лица. Много бородачей. Немало людей молодых (впоследствии известных профессионаловреставраторов). Сильный запах красок и растворителей.

В Покровском храме стояло около двух десятков разномастных книжных шкафов. Один из них огромный, старинный, немецкой работы. Все они запирались на отдельные ключи. Николай Николаевич Померанцев сам показывал книги, которые надо было привести в порядок, разобрать и систематизировать, и рассказывал мне историю библиотеки.

До´ма мои личные впечатления обросли историческими пояснениями родителей, я получила не краткую биографическую справку, а подробный рассказ о Великой княгине Елизавете Федоровне, её судьбе и гибели… Учтите, что всё происходило задолго до появления первых публикаций о Екатеринбургской и Алапаевской трагедии. Просто родители мои сформировались еще до революции, очень многое знали, помнили и рассказывали мне. В советское время всё это было довольно редким явлением.

Одним словом, потрясенная всем увиденным на Ордынке и услышанным дома, я с радостью согласилась на предложенную должность и проработала в реставрационных мастерских не два-три месяца, как договаривались, а три года.

Не могла расстаться с Замоскворечьем. Ведь я выросла в Ховрине, а теперь знакомилась со старой Москвой. Николай Николаевич и здесь был первым и незаменимым гидом, уникальным и до сих пор никем не повторенным летописцем Замоскворечья. Это его родина, история его детства и всей жизни.

Сама Мастерская имени И.Э.Грабаря – круг людей, неразрывно связанных с отечественной культурой. Они много ездили и постоянно говорили о Пскове, Новгороде, десятках мест российской глубинки, ведь Мастерская занималась реставрацией памятников по всей стране.

Мастерская была обширна. В Покровском храме размещался отдел темперной живописи, здесь непосредственно занимались реставрацией икон. Другие отделы располагались в разных местах города (реставраторы скульптуры, например, в соборе Сретенского монастыря). Сейчас это уже история Москвы, ведь в настоящее время реставраторы работают по другому адресу, освободив все занимаемые ими храмы.

Но вот что хочу сказать особо. Когда будете посещать храм в честь Покрова Пресвятой Богородицы в возрожденной МарфоМариинской обители, поклони´тесь и реставраторам, которые бережно сохраняли и сберегли храм, подлинные росписи в нём. Некоторые сотрудники первыми изучали и восстанавливали в памяти потомков историю самой обители. Знаю это не понаслышке.

– С чего началось Ваше увлечение историей Ховрина?

– С детства, с детского сада. В школе я бегала и собирала сведения уже как исследователь. Вообще я всем обязана родителям. После революции они приехали в Москву и до войны жили в центре города, на СадовоТриумфальной. Давным-давно на месте того снесенного дома стоит гостиница «Пекин».

В 1920е годы в Москве легче было найти работу и затеряться. Наша семья резко отличалась от тех, кто шагал в одну ногу. Поэтому я с детства знала нашу родословную. Отец происходил из крестьян, мама – дворянка. К Романовым и вообще к прошлому они
относились иначе, чем было принято. В ежедневном быту постоянно слышалось: «При Николае…» Прошлое жило в отце неотступно. До самой смерти.

В 1930е годы отец специально ездил в город Свердловск (Екатеринбург) увидеть дом Ипатьева. Тогда это был музей, где посетителям с гордостью показывали стены со следами пуль от расстрела. Отец вернулся потрясенным, поседевшим, но никогда не говорил на эту тему.

Когда в 1935 году приняли Генеральный план реконструкции Москвы, началось, можно сказать, «великое переселение народов». На окраинах столицы возникла масса поселков. Переселенцам давали небольшую сумму денег и на выбор предлагали то или иное подмосковное село или деревню. Выбор примерно одинаков: из транспорта доступна была только электричка. Она, собственно, и спасала родителей, которые так и не смогли привыкнуть к новому положению и по привычке говорили: «Поедем в город, в Москву».

В те годы Ховрино действительно не относилось к городу. В окрестностях Всехсвятского (ныне станция метро Сокол), например, родители собирали грибы…

Что же было здесь? Новый поселок, который, чтобы не путать с древним селом Ховрином, назвали Новоховрино. Таких поселков насчитывались десятки, они, к сожалению, пока не изучены, нет и книги, которая обобщила бы сведения о них, это дело буду
щего.

В этих поселках жили в основном москвичи. Коренные или довоенные, так или иначе прибывшие сюда во время генеральной реконструкции. Они здесь строили, кто как мог, дома´, а работали по-прежнему в Москве. Посторонний глаз никогда бы не различил, где село, а где поселок. Везде деревянные дома с садами, палисадниками. «Екатерининская» планировка: прямые улицы. Самое большое кирпичное здание – двухэтажная средняя школа № 1. Это современное здание милиции сохранилось.

Я родилась в 1947 году. Послевоенные годы вообще очень тяжелые, а 1947й стал одним из самых трудных в истории Советской России. К шести часам маме надо было успеть на работу. Действовала карточная система проверки, опоздание не оправдывалось ничем и влекло за собой страшные последствия. Мама работала инженеромтехнологом на заводе в центре, вблизи Елоховского собора. Туда же с двух лет меня возили в детский сад. В любое время года, в любую погоду в пять утра я уже весело бежала на
электричку.

Мы жили в 4м Октябрьском переулке. До станции предстояло пройти около двух километров. Отец считал, что детей нельзя возить в колясках и на санках, чтобы быть физически здоровыми, они должны ходить пешком. Спасибо ему за это – на ноги я не жалуюсь до сих пор.

Поселок наш был очень большим, он тянулся до села Аксиньина в одну сторону и почти так же в другую. Ребенку он представлялся целым миром. Знаете, какой это был замечательный мир?! В детстве ведь всё кажется просто огромным, а взрослый смотрит на мир совершенно другими глазами.

Дорога до станции завораживала меня. Ни одного одинакового дома! Каждый из них – это целый рассказ. Дома´ разные, люди в них тоже разные. По пути я задавала миллион вопросов, и мама или отец мне отвечали.

Мы должны были пройти около шести улиц, а потом дорожка на станцию огибала бывший пруд и слева виднелась таинственная усадьба в глубине старинного парка. Фантазируй, что хочешь!

Справа от дорожки находилось старое кладбище. На месте нынешних гаражей за храмом тогда еще реально ощущалось место усадебного пруда. Когда мне говорили: «Здесь был пруд», я его мысленно видела.

Лихоборка… Чистенькая, очень хорошая, длинная… В моём детстве и отрочестве в ней еще купались дети. Мои первые уроки географии связаны именно с нею. Родители объясняли, что Лихоборка впадает в Яузу, Яуза – в Москвуреку, та – в Оку, Ока – в Волгу, Волга – в Каспийское море.

В хрущевские годы выдвигались прожекты её восстановления, но началось массовое строительство, и она превратилась в сточную канаву.

Самое интересное место на нашем пути – закрытый храм. В нём располагалась артель слепых. Школьницей я читала там стихи Никитина, и, видимо, так хорошо, что люди плакали. Мне очень хотелось попасть внутрь храма. А как это сделать? В школе действовал кружок самодеятельности, вот с её-то помощью я туда и проникла. Увидела лишь рабочее помещение: от внутреннего убранства ничего не сохранилось.

Родители хоть и не застали действующего храма, конечно, мне о нём рассказывали. Где-то здесь еще жили родственники священника, ктото из их близких. В мои школьные годы мама просила меня к ним не ходить и ничего не спрашивать, объясняя: «Люди очень напуганы. Ты даже не представляешь, как им трудно и страшно жить. Пожалуйста, не расспрашивай ни о чём, они, скорее всего, ничего и не расскажут». Я росла послушным ребенком, никого не тревожила.

В роли основного рассказчика и историка усадьбы обычно выступал старик, служивший в здании бывшей усадьбы сторожем и очень её любивший. Уверена, что старожилыховринцы хорошо его помнят. Он щедро делился своими знаниями со всеми, кто слушал.

В войну в усадьбе размещался госпиталь. Умерших от ран хоронили тут же в парке. Именно поэтому там появился первый скромный памятник жертвам Великой Отечественной войны.

Родители, всю войну прожившие здесь, в Новоховрине, рассказывали, что усадебный парк особенно сильно пострадал в послевоенные годы. Деревья вырубали местные начальники ради нелегальных денег, на продажу.

Отдельная тема разговора – наша местность в годы войны, наш лесок (когдато, кажется, совсем недавно, замечательный лес) в двадцати минутах ходьбы от усадьбы рядом с каналом Москва – Волга. Здесь на каждом шагу можно было встретить следы войны. Доты, дзоты, воронки от бомб… В недавние советские годы неслучайно именно здесь создали «военную тропу памяти», ведь тут ближе всего ощущалась линия фронта. Страшное место. Немцы подходили вплотную и стояли на своих мотоциклах уже на Химкинском мосту. Им нужно было разбомбить два моста на Питер, разорвать Москву и Ленинград.

Надо чтить величайший героизм людей, которые жили здесь в те годы. Героизм в основном женский, потому что мужчины ушли на фронт, а женщины копали и копали оборонительные сооружения. «Военная тропа» больше не существует. Заброшена и забыта.

Я считаю недопустимым и то, как отнеслись к этой памяти потомки, построив во времена расцвета «рынка» вблизи знаменитого монумента на 23-м километре Ленинградского шоссе все эти гипер- и супермаркеты. Это место требует совершенно особой тишины, не забвения, но другого решения окружения памятника.

Проблема в том, что мы не уважаем свою историю. Так же, как сейчас мы не хотим помнить советскую историю, так в советскую эпоху не хотели чтить дореволюционное время и отсчет всего вели только от 1917 года.

Вернемся в Ховрино 1950-х годов. Холм, где когда-то находилась дача художника К.В.Лемоха, также был ощутим: это высокое место потом срубили. У нас почемуто любят всё сглаживать и выравнивать, а строить-то (это принципиальная вещь) надо, учитывая ландшафт…

В 1960–80е годы Москву бездарно сравнивали, «выпрямляли», засыпали реки, создававшие её красоту, уничтожали всё её очарование. С очень большим опозданием, спустя 25 лет, лишь начинаются разговоры о том, что реки надо вернуть. Действительно,
Лихоборку, скрытую трубами, надо вернуть!

Недавно я побывала на экскурсии, идея которой меня поначалу весьма удивила. Энтузиаст-экскурсовод вел нас по новому району, рассказывая о «Москве моего детства». Что там можно увидеть? Ведь и памятников никаких не осталось. Оказалось очень интересно. На прогулку собрались сотни людей. Во время той экскурсии я думала о Ховрине, где и сейчас усадьба дает такой яркий материал для рассказа.

До массового строительства среди деревянной сельской застройки выделялись несколько усадеб, являвшихся центрами этой местности: Головино, Аксиньино, Ховрино, Киреево, от которого ничего, к сожалению, не осталось, кроме памяти в печатных источниках и архивах. Оно принадлежало семье известного мецената Мамонтова, но в советской печати эта тема замалчивалась, так как было стыдно говорить о том, что и сама усадьба, и церковь, и могилы этой семьи просто уничтожены.

Возвращаясь к заданному вами вопросу, с чего началось мое увлечение историей Ховрина, отвечу: «С нашей усадьбы». Первые сведения о ней я собирала по крупицам. Когда нечего прочитать, а история забыта, всегда рождаются мифы. Спрашиваю: «Чья эта
усадьба?» Слышу: «Да графы здесь какие-то жили».

Грачевка – просто советское прозвище усадьбы, данное ей по фамилии последнего владельца. Надо приучать людей к тому, что правильно эта древняя усадьба называется Ховрино и никак иначе.

Кроме того, нельзя отделять историю храма от истории села и усадьбы, которые, в свою очередь, дополняются историей поселка Новоховрино. Здесь как в капле воды отразилась вся русская история.

Надо сказать, что, хотя храм в Ховрине был закрыт, истинная, настоящая вера по существу никогда не умирала. Никогда не закрывалась Знаменская церковь в Аксиньине, и местные старики явили мне пример глубочайшей веры. Во времена, когда это, мягко говоря, не поощрялось, моя лучшая подруга круглый год, в любую погоду водила свою бабушку в храм. Литургия начиналась очень рано, но верующие, кто бы на каком расстоянии от храма ни жил, по воскресным дням и по великим праздникам обязательно шли в Аксиньино. Я помню разные ситуации: метель, страшный мороз, проливной дождь... Слышала ласковое: «Бабушка, милая, останьтесь дома, сегодня не надо идти». Но не было такой силы, которая их остановила бы.

– Много ли сейчас написано о наших местах книг, исследований?

– Много. Наиболее полная библиография о Ховрине содержится в одном из томов фундаментального труда «Памятники архитектуры Москвы. Окрестности старой Москвы». Но самой примечательной публикацией по этой теме я считаю изданную Знаменским приходом книгу «Храмы Северного округа». Она оказалась лучшей, поскольку очень глубоко проработана по архивным материалам.

Но сделать можно еще очень и очень много. Во всяком случае четверть века назад никто из краеведов не предполагал, что часть усадьбы Ховрино находится вблизи Дегунина за железнодорожными путями. Для меня в свое время это стало большим потрясени
ем: представьте, насколько громадной была эта усадьба.

История окрестных сёл – это и история усадеб, которые еще ждут своих исследователей. Особенно интересна история владевших этими усадьбами купеческих родов. Кстати, в июне 2008 года Музей акционерного дела и финансовой истории, что на Донской, 9, гостеприимно принял в своих стенах потомков и родственников купцов Грачевых, в том числе внуков и правнуков Митрофана Семеновича Грачева, строителя храма во имя святителя Митрофана Воронежского на Хуторской улице, владельца усадьбы Ховрино, отца десятерых детей.

На одной из фотографий, показанных на встрече, запечатлена свадьба Владимира Митрофановича Грачева и Марии Николаевны Бахрушиной. Так здесь, в Ховрине, породнились два рода, последний из которых столь много сделал для Москвы.

Родственные узы связывали Грачевых с другими крупнейшими купеческими родами Москвы, фактически всё это была одна большая семья. Бо´льшая часть их потомков после революции осталась в России, а кто-то живет во Франции, в Германии.

– Почему при таком богатстве материала еще не увидела свет отдельная книга, которую можно так и назвать «История Ховрина»?

– Хороший вопрос. Надо садиться и писать такую книгу. Возможно, это дело новых энтузиастов и исследователей, неравнодушных к истории города. Даже в трудные 1990-е годы, когда Ховринский храм только начал восстанавливаться, отцу настоятелю удалось объединить таких людей. Сейчас важно собрать материал о поселке Новоховрино. Надеюсь,что старожилы бывшего поселка откликнутся.

Беседовали Ирина Корнилаева
и Валерия Ефанова.