Пути Господни. Сквозь бетон

Не помню, чтобы я в детстве задавалась вопросом, есть ли Бог. В семье не держали икон, никогда не говорили о вере или верующих. В городе, где мы жили, храмов не было. Вообще.
В наш молодой промышленный город посреди якутской тайги добирались в те времена только самолетом. Он стоял на месторождении алмазов, и когда АН-24 заходил на посадку, перед глазами пассажира в иллюминаторе разверзалась бездна, похожая на гигантский застывший водоворот. Это была «трубка», где добывали алмазоносную породу, огромная воронка, уходившая вглубь земли. При ближайшем рассмотрении оказывалось, что по её стенам вьется дорога, а по дороге с немолчным гулом и ревом день и ночь ползут БелАЗы, грузовики, каждое колесо которых было выше меня раза в два...
Дела человеческие поражали воображение. Задумываться о каких-то сверхъестественных силах, которые могут творить чудеса, казалось странным. От слов Бог, церковь, христиане веяло ветхостью, как от старых, пожелтевших книг.
Я не перестаю удивляться тому, какие способы находил Господь, чтобы воззвать к моей душе. Каждый из таких моментов сейчас кажется мне драгоценным – ведь я могла просто не узнать его в череде повседневных событий, но что-то внутри всё-таки узнавало.
Лет в шесть или семь меня хотели крестить. Эта идея пришла в голову тетке, сестре отца, когда мы гостили у неё в деревне под Киевом.
Мать возмутилась и не позволила. Я узнала об этом разговоре. Меня распирало любопытство: крестить – это как? И зачем? И почему нельзя?
Если нельзя – значит, это плохо? А если это плохо, почему это предлагает тетя, с которой у нас прекрасные отношения? Понимая, что от взрослых вряд ли добьешься внятного ответа, я обратилась к ровесникам. Все соседские дети оказались крещены с младенчества и уже не помнили, как это случилось. Только Валя, которая недавно присутствовала при крещении маленькой племянницы, ответила, пожав плечами:
– Да ничего особенного. Поп водой побрызгал да на лбу и руках каким-то маслом кресты нарисовал...
Всего-то? Я была разочарована. Мое воображение уже нарисовало мрачный, пугающий обряд, а тут водой побрызгал!
В тот год мы гостили у тетки на Пасху. Помню целый таз разноцветных яиц и стол, сплошь уставленный куличами. Рано утром детвора собралась на околице с большими пакетами.
Пошли по дворам, по домам. Для меня, выросшей в городе, это стало настоящим приключением. Соседская девочка Люба, младше меня, но бойчее и крепче, входила первой, кланялась хозяевам и степенно произносила:
– Христос воскресе! Христос воскресе!
– Воистину воскресе! – отвечали ей и одаривали нас крашеными яйцами, куличами, конфетами. Потому что праздник, Пасха...
– А что это значит? Что значит «Христос воскресе»?
Люба только пожала плечами.
Игра была непонятной, но интересной. Я заскочила в очередной дом впереди всех, открыла рот, но в последний миг смутилась, покраснела и пролепетала едва слышно:
– Христос воскресе...
Незнакомая пожилая женщина улыбнулась:
– Что же ты так тихо? Про такую радость нужно громко говорить!
Что за радость? Для кого? Я смутилась почти до слёз и не спросила...
На севере я часто болела и много времени проводила дома. Родители работали, от одиночества меня спасали книги. К двенадцати годам я перечитала почти всю городскую детскую библиотеку и загрустила. Тогда мама привела меня к
подруге, муж которой являлся довольно примечательной для нашего рабочего городка личностью. По образованию он, кажется, был инженером-электротехником, но уже в зрелом возрасте закончил искусствоведческий факультет какого-то столичного вуза, писал работы по средневековой культуре.
У дяди Коли (так его звали) имелась огромная, редкая для наших краев домашняя библиотека. На стеллажах, скрывавших стены кабинета, теснились сотни, а может, и тысячи томов... На одной из полок почти вровень с моим лицом стояла икона Богородицы. Икона, наверное, старинная, а может быть, и нет: как я уже сказала, в детстве всё связанное с Церковью казалось мне непременно старинным и дряхлым. Я спросила: «А зачем Вам икона?»
Вопрос прозвучал почти осуждающе: к тому времени мне уже объяснили, что все верующие, мягко говоря, неправы. Дядя Коля сказал, что как раз недавно писал работу о древнерусском искусстве, а в древности у нас все картины были иконами. Тогда этот ответ меня удовлетворил. Но, когда я стала старше, а дяди Коли уже не было в живых, я часто думала: «Но почему ты не убрал образ потом, закончив статью? Почему он стоял на полке прямо напротив твоего стола так, чтобы, поднимая глаза от очередного исписанного листа, ты встречался взглядом с Богородицей, держащей на руках Младенца? Зачем тебе нужен был Её взгляд, в котором нет веселья, только внимательная скорбь как напоминание о чём-то тяжелом, но важном?»
У меня нет твердых оснований думать, что дядя Коля был верующим человеком. Но вопрос зачем протачивал путь к сердцевине моей души, как талая вода пробивает тоннели в сугробах.
После первого курса всех студентов-гуманитариев посылали в фольклорную экспедицию. Мы отправились в предгорья Алтая, в Горную Шорию. Два больших села лежали недалеко друг от друга на живописнейших холмах. Дорога между ними казалась нарисованной, да и весь окружающий пейзаж как будто сошел с холста художника, который взялся экспериментировать с цветом: синяя вершина вдали, лиловые облака, ярко-желтые звезды зверобоя, зелень самых разных оттенков под ногами, пронзительно-синяя река с деревянным паромом...
Старушки охотно вспоминали то, что пели в юности. Правда, настоящего фольклора встречалось мало, всё больше песни Гражданской и Отечественной войн, переделанная на народный манер эстрада, жестокие романсы, явно завезенные когда-то из города. Но встречались и казачьи песни, и вепсские сказки... В довоенное время, в разгул репрессий и массовых переселений, здесь оказались самые разные народы: русские, алтайцы, украинцы, вепсы, немцы, татары. Жили поначалу на разных улицах, но, понятное дело, и кровь, и дома со временем перемешались.
В одном доме нашу группу из пяти человек встретила еще молодая и довольно красивая женщина в черном. Разговаривала приветливо, но на вопрос, знает ли она частушки или сказки, сдержанно покачала головой:
– Что вы, какие песни! Никогда я не пела и не плясала, даже в юности. Вот вся моя жизнь, здесь...
Она показала на большие иконы на стене и горящую перед ними на полке лампаду. Я помню, что в доме было очень чисто, просторно и строго, ни единого намека на роскошь. Но совсем не мрачно, и не похоже, чтобы хозяйка жалела о том, что никогда не пела и не плясала. Выйдя за калитку, мы недоуменно переглянулись, и кто-то высказал предположение:
– Сектантка, что ли?
А может, монахиня в миру, ведь монастырей тогда в окру2ге просто не существовало. Но её образ жизни порождал всё те же вопросы: зачем, почему и как?
Вспомню еще выставку молодых художников в Новосибирске, на которую мы пошли с подругой уже после выпуска из университета. Только начиналась перестройка, жизнь, до этого размеренная и вялая, вдруг забурлила, забила ключом…
Среди всевозможных геометрических фигур, фотоколлажей, ломаных линий и беспорядочных цветовых пятен нам попалось одно, на первый взгляд, вполне традиционное полотно. Цветущие луга и плодоносящие сады, аккуратные поля и серебряная речка, красивые девушки с кувшинами и пастухи, обнимающие коровьи шеи, веселые собаки с хвостами-колечками и доверчивые лани. Посередине картину разрезала почти идеально прямая полоса пыльной дороги, а в конце её, у самого горизонта, виднелась фигура в белом, сияющем хитоне. Имени художника я не запомнила, картина же называлась «Христос уходит в пустыню».
– Зачем Он уходит, не понимаю! – пожала плечами подруга, оглядывая прекрасный, подчеркнуто изобильный земной мир. – Ведь вокруг так красиво!
И я вдруг почувствовала, что это ведь действительно очень важно, крайне важно понять, зачем же Он уходит!
Но прошло еще много лет, прежде чем для меня стало по-настоящему необходимо получить ответ на этот и подобные ему вопросы, прежде чем я вошла в храм и перестала чувствовать себя там чужой.

Когда-то в детстве я увидела заброшенную дорогу в тайге. Мой отец работал шофером и время от времени брал меня в рейсы. Иногда мы останавливались в пути и собирали грибы или ягоды... В одной из таких вылазок мы и наткнулись на старую бетонку. Не знаю, куда она вела, но её вид меня поразил.
Бетон растрескался, и изо всех трещин к свету пробивалась трава. Кое-где её напор был таким мощным, что буквально взорвал серую, безликую твердь, и сквозь разрывы вверх тянулись тонкие, на первый взгляд, хрупкие и беззащитные побеги берез и сосен. Вся дорога, насколько хватало глаз, была в этих беззвучных взрывах и трещинах.
Я думаю, в каждой душе посеяны семена вопросов, благодаря которым мы, даже лишенные горнего света, всё еще остаемся людьми: зачем, почему, куда, как... Однажды мы чувствуем, что или найдем ответы на них, или просто не сможем больше жить. И когда это случается, нас уже ничто не остановит. Даже ложь «системы». Даже угроза смерти. Даже бетон.

Лариса Подистова