Пути Господни. История моего молитвослова

Когда мама впервые собралась вести меня в церковь, в детском представлении возникли высокие стены, длинные скамейки католических храмов, которые показывали в разных фильмах, большие иконы, священники в нарядных одеяниях, праздничность и обилие книг… Каково же было мое удивление, когда вместо пышного благоустройства больших соборов предстали скромность и домашний уют бедной церквушки, одной из нескольких действовавших в то время в городе. Украинские рушники на небольших иконах, свечной прилавок и никаких скамеек посреди храма.
Книжек тоже оказалось не так много. И, к детскому разочарованию, мама купила домой не огромный богослужебный том, а маленькую темную книжечку. Нескольких молитв в ней, как выяснилось, не хватало, не было и канонов, поэтому всё переписывалось вручную, передавалось от семьи к семье. Только через три-четыре года у нас появился новенький объемистый молитвослов московского издания. Сколько было радости! Ведь в содержании нашлись не только каноны, но и службы – утренняя и вечерняя.
Старенький молитвослов достался бабушке. Каждое утро, просыпаясь при свете солнечных лучей, я слушала, как она старательно читает утреннее правило и переписанные мамой молитвы. Особенно полюбилась сердцу Екатерины Антоновны, пережившей революцию и Вторую мировую, потерявшей двух мужей и сына, молитва Оптинских старцев. Её бабушка читала с особым старанием, а иногда даже повторяла последние строчки: «…и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить».
Чтение молитв стало чем-то особенным. Я чувствовала ту неописуемую радость, которую испытывает человек, когда только приходит в Церковь и встречается с Богом. И если взрослый в чём-то может сомневаться, то ребенок с доверием принимает всё к сердцу. Каждое утро в долгожданный час я открывала молитвослов, чтобы читать свое правило. Батюшка мне его немного сократил, но в глубине души я так мечтала когда-нибудь погрузиться в красоту этих замечательных строк, ничего не опуская.
Это же сокровенное таинство: живешь ты себе в мире, суетишься, с друзьями скрашиваешь досуг, а здесь, соприкоснувшись с белыми страницами, познаёшь теплые минуты общения с Богом. И не трогает тебя ничего: ни смех над детскими шутками, ни шум улиц, ни время, которое мчится вперед, – тут оно застывает и не ощущается. Есть только сознание того, что там, далеко в Небе, над всеми ангельскими силами царит Кто-то сильный и добрый, Тот, Кто подаст руку и утешит, когда тебе будет грустно. Милосердный, любящий, настоящий Небесный Отец.
Особенный трепет и ощущение чуда, которым, казалось, наполнено всё на пути к Господу, вызывал у меня дар святых, так выразительно Его хвалящих и просящих. Пусть не всё тогда было понятно несмышленой голове, но представлялось, что так по-особенному беседовать с Ним могут только действительно чистые люди. Сколько таланта и чувства, думалось мне, нужно иметь, чтобы так чу2дно сложить слова и верно выразить мысли.
И сегодня можно читать их молитвы, когда-то тайно обращенные к Создателю. Каким же бесценным благом мы обладаем!
К тому времени одна из сестер пригласила меня на клирос, ей хотелось, чтобы я в литургии понимала больше, чем «аминь» после каждой ектеньи. Уже тогда появилось сильное желание петь в хоре. Но к нотам без музыкального образования и при отсутствии умения слушать, конечно, не пускали. Их снизу я и не видела, поскольку тогда всем певчим была еще по пояс. Тут-то и помог молитвослов в бордовой обложке.
До сих пор в нём исписаны карандашом страницы: аккуратно выводились на них слова, наблюдения за каждым движением батюшки. Стереть пометки рука не поднимается, как будто забудешь без них, когда диакон кадит в храме или выходит из алтаря на ектенью.
Особенно нравилось заучивать мелодии к знакомым словам. Когда поёшь, молитва преображается. Ведь это попытка сделать её еще прекраснее, угодить Господу, порадовать Его. Это чувство умиротворения и гармонии не сравнить ни с какой земной радостью. Как же иногда хочется вернуть полноту того детского восприятия, когда без капли сомнения я осознавала,
что жизнь – самый драгоценный подарок.
Однажды приход своим посещением почтил и порадовал епископ, однако радость смешалась с грустной новостью: батюшку, а значит, и нас переводят в другой храм, потому что на месте любимой церквушки собираются строить главный собор города. Главный собор! С одной стороны, чего печалиться, а с другой, – ну кому хочется покидать уже так полюбившийся, уютный дом с пристроенным синим куполом, где столько лет совершалось служение Богу.
Новый храм, расположенный в воинской части, на радость прихожан оказался просторным, а мне больше всего нравились белые скрипучие ступеньки на клирос, с которых можно было почти всю службу наблюдать, что делает в алтаре батюшка. Или, вынув уже потрепанную от рук закладку, петь вместе с хором «Благослови, душе моя, Господа…» Со временем все антифоны и тропари запоминались наизусть и можно было смело закрывать молитвослов, но за эти годы стало привычным следить по нему за ходом службы.
Как-то раз наш хор уехал вместе с батюшкой на службу в село. В наш храм пригласили другого священника, а на клиросе осталась лишь одна певчая. Ну что ж, всё равно нужно было исполнять долг. Я стояла в уголке и тихо напевала знакомые гласы. Вскоре Ольга подозвала меня к себе, и мы слились в одной мелодии. Сколько же было приложено тогда старания к этой первой спетой литургии! Как же страшно было ошибиться или сфальшивить.
А через год погиб духовный отец… Это событие очень горестно отпечаталось в памяти моей семьи. Человек, который воцерковил меня, маму и стал настоящим отцом, горячо любящим и заботливым, таким, какого я не видела с самого рождения до прихода в храм в восьмилетнем возрасте. Бабушка, плача, сожалела о потере, а мама со свечкой и молитвословом в руках читала канон. По её щекам катились слёзы. Помню тот скорбный вечер в новом соборе, построенном на месте церквушки, где он был настоятелем. С аналоя, опустив глаза, читает проповедь епископ, служат панихиду по новопреставленному протоиерею Владимиру, сумрак наполнен печалью. Матушка подходит ко кресту и падает на колени, не молвив ни слова.
После смерти батюшки паства его разбрелась по разным храмам, кто-то остался. Так получилось, что я перешла в собор, поближе к тому месту, которое с детства ассоциировалось с самыми теплыми минутами.
Летом отпустила меня мама в паломничество в славную Почаевскую Лавру. Эту обитель очень любил при жизни наш батюшка. Величавые храмы, пронзающая небо колокольня, бесконечное голубое небо с кучевыми облаками – такой мне она запомнилась. Просыпаешься рано утром, идешь на литургию. Церковь к шести часам утра еще не так полна, высокие своды молчат, прислушиваясь к Таинству. На Исповедь выходит старенький монах с длинной бородой, мудрый в своем долголетнем опыте.
Торжественное совершалось Причастие: потихоньку продвигаясь в людском потоке к Чаше, и я приобщилась благодати Божией в Его пристанище на земле. Когда священник зашел в алтарь, я открыла молитвы по Святом Причащении, и первые слова так и рвались из груди к высокому куполу с розово-голубой росписью ангелов на небе, окружающих Создателя. Как же хотелось громко, во всеуслышание промолвить: «Слава Тебе, Боже!
Слава Тебе, Боже! Слава Тебе, Боже!» Настолько ясно тогда ощущалась спасительность соборной молитвы, что не было ни минуты сомнения: нет без Церкви настоящей жизни. Нет её и без молитвы и Причастия.
И сейчас, открывая изрядно потрепанную книжицу с пожелтевшими страницами, я каждый раз вновь переживаю трепет самых прекрасных моментов общения с Богом. Конечно, откуда-то появилась рассеянность и даже иногда небрежность к читаемым молитвам. Но никогда не исчезнет чувство безмерной благодарности Господу за то, что Он подарил нам эту возможность просить, хвалить и прославлять Его.

Екатерина Семенюк
Фото автора.