Пути Господни

«Даруй, Господи, умереть  ни от чего. Только от Тебя». Архиепископ Иоанн Сан-Францисский

Эту молитву я повторяю каждое утро, с тех пор как
узнала её. Может ли человек такой же, как я, управляемый такими же эмоциями, чувствами, решить за меня и за
Бога, надо ли мне жить?
Сейчас очень много говорят о «разрешенном убийстве», эвтаназии. Говорят много – статистика пугает, ибо если среди врачей старшей возрастной категории большинство против эвтаназии, то большинство молодых медиков, включая студентов, за нее. И, может быть, они движимы вполне добрыми побуждениями: освободить безнадежного больного от страданий физических. Но почему мне каждый раз становится страшно? Почему я вспоминаю два таких разных лица2?
Мой отец умер на операционном столе. Говорят, что не выдержало сердце – сейчас трудно  это проверить. А тогда я была оглушена свалившимся на меня горем, более того, все мы были измотаны атакой врачей. Сначала нас убеждали, что операция необходима, она продлит ему жизнь на несколько лет, иначе – неизбежная смерть. Теперь нас пытались убедить, что для него и для нас это лучший выход: он стал бы обузой и для себя, и для нас. Высокая женщина, стоявшая передо мной, была его анестезиологом. Зачем и почему она решила рассказать моему отцу, что он непременно станет для нас обузой, не знаю. Сейчас я говорю: «Бог ей судья». Тогда – я не могу передать, какая буря поднималась в моей душе и что мне хотелось сделать с ней, с этой молодой женщиной, у которой глаза уже были такими холодными, точно из них, из её глаз, смотрела на меня смерть. Но не та, которая приходит от Него.
Я пишу об этом случае, хотя до сих пор мне больно и страшно вспоминать о нём только по одной причине: решать судьбу близкого и любимого вами человека будут вот такие, холодные и равнодушные. Именно они считают, что вправе выбирать для своего пациента смерть. Именно тогда я первый раз услышала об эвтаназии как о «милосердии». Но я до сих пор не согласна с таким «милосердием», до сих пор думаю, что мой отец был бы жив. Разве это милосердно по отношению ко мне? И по отношению к другим людям, за которых также решили, что их присутствие на земле необязательно?
Когда-то очень давно точно так же сказали и мне. Женщина, считающая себя врачом, глядя мне в глаза, спокойно вынесла приговор: «Ну проживешь ты максимум пять лет. Твоя жизнь будет невыносимым мучением. Ты никогда не сможешь жить так, как другие люди». В ту пору я в свои двадцать лет была еще далека от Бога, только вот крестик носила на груди да почему-то любила бывать в храме и смотреть в Его глаза. Больше я тогда увлекалась совсем другим, моим кумиром был Джим Моррисон, сказавший: «Живи быстро, умри молодым», – так что по своей юношеской глупости я решила, что, раз мне «выпала такая карта», лучше я умру на операции под наркозом. По крайней мере в момент отхода в небытие «не буду заморачиваться глупыми мыслями». Иными словами приговорила сама себя к эвтаназии. Не знаю, почему я была так уверена, что мне не вернуться. Когда шла подготовка к операции, женщины в нашей палате плакали, боялись, а я... Я слушала Моррисона. И смеялась. Я оставалась спокойной.
А потом пришел он, анестезиолог. Он был молодой, забавный, почти ровесник мне. Может быть, поэтому он понял мое состояние очень быстро. После того как он задал все свои вопросы и получил на них ответы, он очень тихо сказал:
– А зачем ты идешь на операцию?
– Как это? – спросила я.
– Мне кажется, ты всё для себя решила. Ты хочешь просто... уйти из жизни безболезненно. Так?
– А вы как думаете? – раздраженно ответила я. – Мне сказали, что я проживу всего пять лет. И буду неполноценной. Лучше тогда умереть...
– А кто тебе это сказал?
– Доктор. Та самая, которая дала мне направление к вам...
– Вообще-то вопросы жизни и смерти решаем не мы. И уж тем более не доктор из районной поликлиники, – улыбнулся он мягко, но глаза его оставались грустными и напряженными. – Это только Бог ведает, кто сколько должен прожить и как. Булгакова не читала? Помнишь про «волосок»? У каждого из нас жизнь на этом волоске висит, и только Тот, кто её подвесил туда, знает, сколько мы там продержимся... И каким образом мы будем там держаться...
Я подумала: «Хорошо говорить ему, а мне-то что делать? На пять лет стать обузой родным? И самой себе?» Поэтому я иронически усмехнулась.
Он, поймав мою усмешку, нахмурился.
– Мы хотим, чтобы ты жила. Этого хочу я, этого хочет Надежда Михайловна (так звали хирурга), и, как мне кажется, Он этого тоже хочет, иначе Он не привел бы тебя сюда.  Так как наши желания нам кажутся вполне заслуживающими твоего внимания, мы хотели бы попросить тебя об одном одолжении. Забыть доктора, пытавшегося подумать вместо нас и Господа Бога о твоей судьбе. Забыть о том, что смерть сейчас для тебя – избавление.  И помочь нам.
–  Как?
– Просто. Нам сейчас нужно твое желание жить, – сказал он, похлопав меня по руке. – Сильное, почти
непреодолимое. Твоя воля к жизни и вера в то, что Он лучше нас знает, что нам с тобой надо. Ты просто должна вверить себя Ему и нам.
После того как он ушел, я очень долго думала. Операция должна была состояться утром. И я вспоминала маму, папу, представила, как им будет больно и плохо, если я уйду в черную дыру небытия, не воплотившись толком, глупая тень моя убежит, а что останется им? И куда побежит она, моя тень, еще не научившаяся быть душой?
Утром я проснулась другой. Я хотела жить. Когда я уходила на операцию, мой отец тихо шепнул маме: «Она, как Жанна д’Арк, идет».
Мой анестезиолог шел рядом со мной, он смотрел мне в глаза и, когда увидел там желание жить, успокоился.
Он не дал снять с меня крест, держал его в руках всю операцию, а она длилась дольше обычного. Им в самом деле пришлось побороться за мою жизнь, я узнала об этом утром, когда очнулась. И увидела его: он сидел рядом на стуле, зажав в руках мой крестик, и медсестра сказала,  что он провел тут рядом со мной всю ночь.
Ему было очень нужно, чтобы я жила. И я живу. Я не могу сказать, что я самый здоровый человек на свете, нет. Но с той поры прошло уже гораздо больше пяти отведенных мне лет. Я вышла замуж. Я написала много книг. Самое главное – я пришла к Богу, и теперь моя душа растет, она учится, она уже не будет глупой тенью.
И каждый раз я думаю, что было бы со мной, если бы на моем пути тогда оказалась та, другая, с холодными глазами? Не приговорили ли бы и меня к эвтаназии «милосердные» убийцы?
И, может быть, если бы мой отец встретился не с ней, а с  моим анестезиологом, он был бы сейчас со мной?
«Люди стоят друг от друга на расстоянии смерти. Как ласточки, они чуть касаются крылом друг друга на бреющем полете», – написал когда-то давно святитель Иоанн Сан-Францисский.
И он молился так: «Даруй, Господи, умереть ни от чего. Только от Тебя».
И я теперь молюсь так же...